Принц Х Царевич, черновики NC-18

К ПхЦ-2, когда упала береза в роще за дворцовым садом, на обратном пути в терем:       А их ведь действительно убить могут в любую минуту. Обоих. Хорошо если Пересвета. А если Ежа? Придется всю оставшуюся жизнь царевичу терпеть летающий вокруг призрак неудовлетворенного супруга? Черт, если тот за это жизнь готов отдать… почему царевич упирается? Жалко ему, что ли? Стыдно, да. Непривычно. Не умеет он. Непонятно ему… Черте что в голову лезет! Да как же он будет с парнем этой стыдобищей заниматься? Позор-то какой! Он же сам после этого не мужик получается?!.. Да только уже было, сорвался в пучины адские — по доброй воле, между прочим! Никто за уши не тянул первым накидываться, в брачную-то ночь…       А если смерть за каждым углом сторожит, какие могут быть условности? Кому от их забав хуже, в самом-то деле? Да кому какое дело! Они же венчанные супруги — перед людьми и небесами! Чего ж он сам тут волынку тянет? Нервы и себе и мужу портит?       — Ёж, подожди, — окликнул супруга Пересвет.       Тот лишь обернулся через плечо, взглянул вопросительно.       Царевич встал. Растерялся сам: что делать-то собирается? Вот дурак.       — Нани? — нетерпеливо спросил Ёширо.       — Это… если ты хочешь… — мямлил царевич. — Ну, на траву меня кидать…       — Бака, — усмехнулся принц мягко. — Не бери в голову. Идем.       — Нет, я серьезно! — вспыхнул Пересвет.       Царевич схватил мужа за руку, потащил в сторону сарайчика. Садовникова лачуга для грабель-мётел давно служила царевичу укрытием — для чтения, уж очень хорошо в жаркий полдень там было валяться на охапке сена с книжкой. Вот только однажды застукал там Пересвет братца с Забавой, еще те не женаты были… Но это сейчас совершенно было не важно! Он втолкнул принца в дверь шаткого убежища, закрыл за собой на щеколду. Сквозь дощатую крышу просачивалась синева сумерек, душисто пахло сено в углу, большая охапка, подходящая… Ёширо стоял, сложив руки на груди, смотрел выжидающе.       — Это, как бы… — запинаясь, начал царевич. — У тебя на родине все смотрят на опадающие лепестки сакуры, чтобы видеть, как быстротечна жизнь. Чтобы напоминать себе, что нужно наслаждаться каждым мгновением своего бытия…       — Мне это известно, — усмехнулся Ёж.       Пересвет не знал, куда деваться под его взглядом. Покрутился на месте, оглядываясь, пальцы в волосы свои запустил, да думать это не помогало. Рот открыл, сказать что-то — да и захлопнул. Что тут говорить-то? Разделся быстренько — и плюхнулся на сено, аки выброшенная на морской берег звезда безвольная:       — Бери меня, если тебе хочется! — велел. И глаза закрыл.       Принц хмыкнул. Супруг у него оказался удивительный.       — Бака, — сказал своё извечное Ёж. — Я ведь не тело твое хочу. А сердце.       — А я, — поднял голову Пересвет, — от всего сердца и предлагаю!       — От сердобольности ты предлагаешь, — отрезал Ёж. — А жалость твоя мне не нужна.       Пересвет скрипнул зубами. Черт, его еще и умолять надо? Лежит тут перед ним, как последний идиот, наставления выслушивает!       — Это что, по-твоему, жалость? — зло кивнул он на свой восставший член. Члену было наплевать на моральные унижения хозяина, члену хотелось развлекаться!       — Это? — перевел взгляд Ёж, (вот же гад эдакий!) — Ты просто замерз.       — Ну так согрей меня! — рыкнул царевич. — Муж ты мне или кто?!       — Хорошо, вакаримаста, — ухмыльнулся принц.       Действительно, негоже артачиться — второй раз может и не предложить. Да и под кимоно уже всё ожило, с готовностью, с предвкушением.       Ёширо взял с полочки горшочек, снял полотняную крышечку под завязочкой — смородиновое варенье, ароматное и густое. Поддел пальцем, облизнул — без косточек, протертое. Наверное, оставили здесь, когда в саду чай накрывали. Ну что ж, подходит.       Он не стал снимать кимоно, прекрасно зная, как царевич жадно смотрит на скользящую по его телу свободную ткань, обнажающую то одно плечо, то другое. Просто развязал пояс, опустился перед мужем на колени — налил из горшочка в ладонь немного вязкой бордовой сладости.       Пересвет покосился опасливо:       — Это еще зачем? Попа не слипнется?       — У тебя? — лукаво переспросил Ёж. — У тебя не слипнется. Да не волнуйся, расклеим вдвоем-то как-нибудь…       И обмазал, паршивец, густо-прегусто весь ствол царевичу. Тот застонал в голос от липкой прохлады на горячей ноющей плоти. А уж когда принц взялся облизывать этот «леденец на палочке» — матюгнулся, не выдержал:       — Да что ж ты делаешь?! Прекрати, заору ведь!..       — Не нравится? — делано удивился принц. — Хорошо, попробуем по-другому.       И ловко забрался на супруга. Чмокнул в губы своими смородиновыми устами — оторвался, прежде чем Пересвет вошел во вкус кисловатого варенья… Да и насадился, шипя и жмурясь, пятой точкой на «леденец».       — Ёж моё ж!.. — заорал Пересвет, больше от изумления, чем от ощущений. А ощущения были самые что ни есть прекрасные! — Ты свихнулся?! Зачем? Как это?..       Ёширо один глаз приоткрыл, палец сладкий к губам царевича приложил:       — Шшш…       И продолжил насаживаться — медленно, по полвершочка заглатывая, будто железными оковами. У Пересвета из глаз слезы брызнули. А сам принц, держась за колени мужа, в два ручья плакал, не скрывал блестящих дорожек по щекам.       — Зачем же? — всхлипывал царевич от жалости к слезам принца. — Перестань, тебе же больно наверно?       — Чётто-матте, кудасай… — шептал тот, точно заколдованный.       Выдохнул, вобрав всю длину. Разлепил мокрые ресницы, улыбнулся солнечно:       — Сладкий мой! — вновь целоваться потянулся. А Пересвет сосредоточиться не мог, только губы растерянно подставил — он был внутри! В тесной узости, в своем муже! В парне! Как это возможно?! Так сладко сжимается всё внутри, так горячо, так… невероятно…       Приподнявшись, опершись ладонями о грудь царевича, принц стал осторожно двигаться, будто на коне подпрыгивал легонько. Волосы его свесились вниз, чуть подмахивали Пересвета по лицу, по рукам, которыми он пытался удержать на себе мужа. Так щекотно, шелково, приятно.       — Оторвешь же к чертовой бабушке? — постанывал царевич.       — Имею законное право, — усмехался принц. — Ты — мой…       От плавных движений незаметно распалились оба, Ёж заметно подустал, запыхался.       — Продолжай ты! — выдохнул, упав без сил на грудь царевича.       А тот бы при всём желании остановиться уже не смог бы! Расторопно поменялся местами — со стоном пришлось выскользнуть из сладкой смородиновой дырки. Но лишь за тем, чтобы бросить на сено спиной принца, задрать ему коленки повыше. Тот лишь призывно улыбался. Пересвет бы в такой позе со стыда сгорел бы… Идиот, о чем он думает? Сам-то лучше как будто? — весь вспотел от желания, дышит, как зверь загнанный, а в сумраке наверняка глаза горят лютым огнем. Огнем, который в нем этот нихонский змей-искуситель зажег… Этот самый, который за поцелуем тянется, а своей рукою его член в себя направляет, чтобы не ошибся ненароком с непривычки. Пересвет руку его убрал — сам хотел, без указаний. Ёж только ноги пошире расставил, с любопытством наблюдал за сосредоточенным мужем.       Пересвет облизнулся, на губах вкус смородины. А в сумраке под его руками неизведанное, желанное… Как ни ныла плоть, прежде чем снова туда войти, он нырнул туда пальцем. Осторожно, неглубоко, чтобы проверить…       — Не дразнись! — пригрозил принц, крепко обжав палец. Со смешком отпустил. — Ты что, раздумал продолжать? Или всё варенье кончилось?       Пересвет не ответил. Препираться себе дороже. Глотнул из горшочка сладости — да губы к заветному местечку приложил, влил с напором варенье туда… И лизнул, не удержался. Прошелся по дрожащему колечку языком. Ёширо крик проглотил беззвучно, глаза распахнул, не веря.       — Готов?       Пересвет навалился на него всей тяжестью, придавил. Руки руками обвил, к губам измазанным смородиновым ртом прильнул. И бедрами двинул — ловко нашел цель, чавкнуло варение сладострастно. Принц не удержался, фыркнул смехом. Зашелся, дрожа под царевичем, захохотал неудержимо:       — Давай скорее! — утер слезы от смеха запястьем. — А то слипнемся намертво!       И Пересвет начал. Где только сноровку взял? Ловко начал, на всю длину — принц ахал, за плечи держался, под влажной кожей мускулы играющие ладонями оглаживал, спину ногтями чуть царапал:       — Еще… еще… сильней… быстрей… хаяку… хаяку, кудасай…       Куда все насмешки подевались? Нежный, податливый в его объятиях, на всё согласный.       Пересвет не понимал, не сознавал, что делает, чем занимается. Знал только, что сладко. Что дрожь эта не от боли. Что всхлипывает его принц от пряной сладости, не от того, что царевич грубо врывается в его нежность, пользуется его беззащитностью, доверчивостью, чтобы самому к ярким небесам взлететь…       И взлетел ведь.       Сперва принц ахнул — и вцепился со всей силой руками и ногами, вжался, никогда не желая отпускать. А на живот Пересвету плеснулось горячее, обжигающее… И так стало царевичу хорошо от этих крепких объятий, так сердце от нежности зашлось, что стиснул он его до хруста в суставах, дыхание из груди выжав. А тот сам его сжал — до боли, до вопля хриплого…       Пересвет будто на секунду сознание потерял. Очнулся, когда принц его тормошить начал. Тому бы из-под него и не выбраться, так царевич упал на него, расплющил.       — Живой?       Ну вот, опять насмешки.       Нежный чмок в ухо. Погладил по светлым кудрям:       — Понравилось тебе? — шепчет жарко.       — Я из тебя душу не вытряс?       — Нет. Но порядком встряхнул.       — У тебя в волосах соломы полно…       — Пойдем домой, расчесывать будешь!       — Тебе… точно не больно?       — А что, хочешь отнести в терем на ручках? Я согласен! Бери!       — Черт, я серьезно спрашиваю.       — Не зазнавайся, мал ты еще, чтобы порвать меня.       Вот ведь поганец! Пересвету страшно захотелось кинуть его назад на сено и хорошенько… Нет-нет, нельзя об этом думать! Иначе всё начнется сначала, иначе они отсюда до утра не уйдут… Или остаться — и к черту весь остальной мир, за этими шаткими дощатыми стенами?..       2011