Губительная Жажда

Это угнетающее состояние лечебницы сводит с ума. Когда совершенно не представляешь, чего ожидать, как защититься, нервно и недоверчиво цепляясь взглядами в каждого встречного, подсознательно чувствуя неминуемую смертельную угрозу. Будто бы любой из столь милосердных и улыбчивых волков в белоснежной шкуре так и жаждет покоситься на твою свободу, схватить, покалечить. Но что самое страшное, так это то, что ты не сможешь дать отпор. Ты словно бескостная субстанция без имени и воли, которой с трудом приходится принять случившуюся реальность и отрешенно трястись в ожидании очередной саркастической усмешки изменчивой госпожи Фортуны. Лифти это понимал, с тяжелым сердцем представляя то, что его может ожидать в дальнейшем. *** Почти сразу же начались осложнения. Серьёзные, опасные и чрезвычайно болезненные. Младший вор был доставлен в больницу раненый и знатно изломанный, с полным букетом переломов, сильным истощением и инфекциями. Не жилец ведь. А нет, выкарабкался. Первые недели три после возвращения из адова котла вор чувствовал себя в мире живых лишь на половину. Тело будто само выворачивалось наизнанку, ломилось и изнывало, словно желая уже навсегда остаться внизу, в пристанище у Дьявола, из которого не так давно с трудом возвратилось. Иными словами, разум и инстинкт выживания решали одно, изо всех сил стремясь выжить, в то время как тело было с ними однозначно не согласно. Парень, благо, обзавелся одеждой, выданной ему будто из псих. лечебницы, ибо горькая судьба прошлых вещей уже давно как была небезызвестна. В те нечастые моменты сознания глаза слезились и закатывались от боли, да так, будто проделывая оборот на все триста шестьдесят по направлению вверх. Почти все время вор находился под аппаратом искусственного жизнеобеспечения, так как тот физически не был в состоянии переносить острую беспрерывную боль. Констатировали сотрясение мозга от нынешних и прошлых побоев, частичную потерю памяти, то бишь ретроградную амнезию, запущенные переломы голеностопа, носа, вывернутого локтя и ещё великое разнообразие диагнозов, от которых невольно вскипала седая голова. Волосы Лифти больше походили на реквизит из трилогии о зомби: грязно-белые, будто вымазанные мерзким февральским снегом, изредка выдающие темно-зелёные пряди, колкие жесткие волосы, сплошь покрытые болотно-бордовыми пятнами засохшей крови на затылке и висках. Раны ныли и гноились на теле, при этом невольно начинаешь ощущать себя живым трупом. Хотя, по сути, так оно и было. Здоровье крепкого парня резко и сильно пошатнулось. Лифти внезапно превратился в вялое, чрезвычайно худое и бледное, с до ужаса впалыми щеками атрофированное существо. Ангина наконец отступила, однако ещё долгое время оставляла напоминания о себе в виде полной потери аппетита, сонливости и слабости. Приносило это звериный дискомфорт, а также жёсткие удары по самооценке. Вору приходилось крайне больно выносить себя в нынешнем облике. Конечно, Лифти было одиноко, постоянно находясь в палате в полном одиночестве. День и ночь, слушая лишь тихое пищание кардиомонитора по соседству. Порой в палату заскакивала Флейки, однако исчезла она так же быстро, как и появлялась. Весь основной алгоритм восстановления был возложен на Лори, которая, появляясь вечно унылой и хмурой, щедро одаряла палату своим переизбытком недовольства и пессимизма, присущими многим бывалым медсестрам. Никто из них разговор не начинал, а медсестра даже и не улыбалась. Что ж, мало-мальски привыкаешь. Новый день - новые страдания. И так уже примерно с месяц. От самонанесенных переломов руки и голеностопа возникли осложнения, из-за чего в один из дней Лифти пришлось вновь отправить на операционный стол. По возвращению из царствия Морфея, в собственной палате, Сниффлс принес парню еще одну весть. "Мы вынуждены были частично ампутировать Вам пальцы на ногах, а так же часть стопы. Инфекция была серьезной... Нам очень жаль." Эти слова пронеслись в голове как приговор, от которого Лифти впал в настоящую истерику. Едва увидев швы на половине одной стопы и находившихся трех пальцев на другой, Лифти схватился за голову, полный ужаса изумления, он болезненно зажмурился, не в силах выдавить из себя ни единого стона. Вор забился в настоящей немой истерике, пока Доктор Сниффлс с трудом удерживал его за руки, в то время как Лори поспешно вводила успокоительное. И только потом, после частичного действия препарата, несчастный парень обессиленно сгорбился, закрыв руками застывшее в маске изумления лицо, с трудом найдя в себе силы даже зарыдать. Тяжело, сдавленно. Его плечи прерывисто затряслись, задрожал голос, слившись вместе с резкими глухими стонами. Молодой Доктор ничего не сказал в ответ. Он кивнул Лори, после чего они поспешно вышли из комнаты, оставив рыдающего парня наедине с очередным его моральным потрясением. Неужто это и есть чувство настоящей боли и безысходности? Как оказалось, нет. *** В одну из ночей Лифти был атакован бессонницей. Он отрешенно пялился в потолок, который начинал надоедливого рябеть глазах. Вор чувствовал, как у него болели ноги, зудели и ныли пальцы. Фантомные боли. В голове гудело от потока отяжелевших мыслей. Будто сцепившись друг с другом в большой кусок тупого металла, они метались по черепной коробке, на пару с болью и ломкой в ногах предательски мешая заснуть. Самая настоящая пытка, когда безумно хочешь заснуть, но не можешь. Да, заснуть... Лифти усмехнулся. Последние годы он чувствовал, что становится труднее. Держаться морально. Единственное что - выручали деньги. Он и не скрывал, что обогащение - главный стимул выживания и непомерного терпения. Впрочем, Лифти понимал - он дерьмовый человек, но тем не менее человек. Который может болеть и калечиться, которому может быть одиноко. Которой может презирать и испытывать эмоции. Как таковые эмоции он перестал чувствовать уже давно. Днем ранее объявили о запущенной форме конъюнктивита. Когда только успел? Хм, может это расплата? За все совершенное? Тогда почему за все расплачиваюсь только я? Почему не Шифти? Шифти?... Не столь важно как, главное то, что Лифти внезапно очнулся. Он вспомнил. Все то, что было до того, как он очутился в том страшном мраке... Внезапно, словно по команде. Как назло. В тот же день. Будто его окончательно хотят добить самым... нежданный потрясением? Он резко подскочил и, кажется, забыл, как дышать. Резко выдохнул, затем опять вздохнул. В груди болело. Опять вздох. Все ещё болит. Он сделал несколько вздохов, прежде чем осознал, что страшно напуган. До боли в сердце, до ряби в глазах. Нет, нет... Да не может такого быть... Так это Шифти едва не убил меня? По телу процарапала неприятная дрожь. Парень ещё сидел, опираясь рукой о край кровати. Прислонив пальцы другой к губам и носу, будто провалившись в свои далекие мысли, напряжённо, немигающим взглядом вглядывался в одну точку. Как такое... Произошло... Пробило в жар, когда Лифти почувствовал расползающуюся теплоту на лице. Он не сомкнул глаз. То, ослабев, падал на кровать, то снова поднимался. Как он вообще мне после этого в глаза посмотрит?... Эта тварь даже не знает, что он со мной сделал... Он хотел убить меня. И теперь окончательно считает, что от меня избавился. Как от последней вшивой шавки. В груди что-то сжалось и мерзко заныло. Лифти был полностью уверен, что давно привык к такому, однако сейчас он был готов по - настоящему разрыдаться. Впившись зубами в кулак, он, с силой зажмурив глаза, с трудом сдерживался, чтобы не завыть в голос. Он пережил весь этот ад, за ни за что отдал кусок нервов и здоровья, безвозвратно утерянных. Вор не хотел осознавать, что в одночасье, беспричинно, просто так, по прихоти и желанию Шифти превратился в инвалида. Лифти как никто другой знал хладнокровные и жестокие повадки брата, поэтому с каждой минутой убеждался, что никакого раскаяния за произошедшее не последует. Никогда в жизни. Будто бы всего этого никогда не было. Шифти словно всклокоченная машина для драк и убийств, через край переполнения жестокостью, не имеющая в себе ни капли человечности. Ещё хуже, чем Лифти. Младший вор всегда осознавал всю опасность выпадов брата, его страшную алчность, диктаторство и своенравие. Но искренне надеялся на то, что все не настолько ужасно. И что с ним же, нынешним калекой, подобное все-таки не случится. Внутри в один миг все опустело, будто бы из тебя вконец выбили всю душу. Отяжелевшим камнем гулко и больно застучало сердце, сжавшись, сдавившись внутри. От осознания этого страшного, омерзительного чувства настоящего разочарования и безысходности. Лифти резко пришел в чувство, будто его с силой выдернули из какой-то вязкой и мутной субстанции, полностью перекрывающую всю реакцию на внешние раздражители. Парень дернулся, обратив внимание на беспорядочно пищащий кардиомонитор. Он попытался понять, в чем проблема столь дикого ора машины, точно осознавая, что это явно не хороший знак. Сердце тяжело колотилось, будто ненормальное, лицо горело, по телу словно проносились волны жаркой пульсации, возвращаясь гулкой отдачей в голову. Лифти поспешно лёг обратно, поправил спутавшиеся провода на груди и руках, тяжело и часто вздыхая, пытаясь успокоиться. Парень болезненно щурился от гадкой пульсации в голове и висках, с трудом запрокинув ватную руку на горящее лицо. Ему снова стало плохо. По всей видимости, от страшного и резкого осознания всего происходящего. *** Той ночью на дежурстве отслуживалась Лори. Она обладала очень чутким слухом, поэтому без труда смогла определить практически монотонно воющий кардиомонитор в палате Лифти чуть ли не в самом конце коридора. Девушка обеспокоенно поглядела на часы, после чего оказалась в палате, спокойно осмотрев его, после чего крайне умело принявшись проводить над Лифти былые медицинские фокусы с нашатырным спиртом и уколами. Бабовоз будто изумилась от того, что Лифти уже находился на пороге сердечного приступа. Без каких-либо преувеличений. От проникновения прохладной жидкости под кожу он сдавленно стонал, то ли от испуга, то ли от бреда. Слабо и напуганно мычал, что ему плохо, что он ничего не видит, даже с широко открытыми стеклянными глазами. Лори глухо заверяла, что такое бывает, что это вскоре пройдёт. Вскоре кардиомонитор притих. Сердцебиение нормализовалось, с горем пополам успокоившись. Тихо и тяжело хрипя, вор утомленно закрыл глаза, сделав несколько глубоких вдохов. Внутри все будто было смазано стынувшим клеем, из-за чего из груди извергались лишь мерзкие гулкие шумы. Парень давился, попросту пытаясь избавиться от накатывающего кашля. После всех медицинских махинаций Лори хмуро оглядела больного, после чего вышла из комнаты, вскоре возвратившись со стаканом воды. Плотными мясистыми руками девушка помогла стонущему от боли Лифти подняться. Она строго наказала не трогать воду, пока не закончит его осматривать. Вор отрешенно сгорбился, с гневным недовольством смотря на так не приглядевшуюся ему Лори. Впрочем, это было обоюдно. Лори, как оказалось, не из неженок, поэтому она четко и грамотно, без прелюдий, продолжила осмотр, держа Лифти за самые болезненные места саднящей спины. Вот же сука. Как специально. Тот ровно и глубоко дышал, утомленно закрыв глаза, пока Лори хмуро вслушивалась в утробные звуки его грудной клетки и спины. Девушка настороженно покосилась на Лифти, сняла стетоскоп и разрешила ему выпить. После она холодной ладонью отвернула парню повязку со лба, начав её развязывать. Лифти молчал, изредка покашливая. - У Вас опять жар. Не трясите головой. Я сейчас вернусь. Захлопнув за собой стеклянную дверь палаты, Лори гулким, отдаляющимся шумом направилась в конец коридора. Лифти пребывал в сильной слабости. Скорее даже в неком мерзостном опустошении. Тягостно заныло сердце, будто чем-то с усилием защемленное. Резануло огнем по затылку, проступившие слезы застилали глаза, предметы заплыли как в тумане. Он аккуратно, с напуганной робостью прислонил стершиеся подушечки пальцев к разбитому затылку, ощутив на голове тонкий слой трескучей кровяной корки. Брезгливо поморщившись, Лифти отдернул руку от головы, до боли в изломанных пальцах сжав край одеяла. Словно обреченный, он уронил отяжелевшую голову на грудь и, закрыв глаза, тяжело и хрипло задышал. Лори вернулась ещё мрачнее, чем была обычно. Ее немигающий стеклянный взгляд иссиня - черных, смольных глаз забегал по углам, был обращен на все, что угодно, кроме самого Лифти. Тот лишь кинул на нее незаинтересованный взгляд, подняв бровь. Она была явно чем-то озадачена, из-за чего часто задевала и передавливала бинты на руках и голове парня. Тугой бинт почти до боли стянул череп словно тисками. Лифти это крайне сильно выбесило. Ну ничего. И на моей улице будет праздник. Когда - нибудь обворую эту стерву. Покончив с перевязкой, Лори еще что-то щелкала на аппарате, как-то странно и медленно передергивая плоские кнопки. Будто по обыкновенному рандому, к чему вор назло медсестре и решил прицепиться. Лифти в недоумении высматривал ее напряженное лицо, пока Лори, кажется, сама этого не заметила, опалив парня злобным вороньим взглядом. Тот же, совершенно не смущаясь, надменно ухмыльнулся, подняв бровь и уголок рта, невзначай продолжая это странное немое кино. Лори с озлобленным недовольством щелкнула последнюю кнопку, быстро покинув помещение, погасив свет. Её озлобленному взгляду отлично бы аккомпанировал раскат грома на фоне. Лицо вора внезапно исказилось в гримасе нарастающего смеха. Тот сдавил рот рукой, грохнувшись на кровать. Будто такая ситуация с неуклюжей Лори его крайне сильно рассмешила, когда тот заметил ее чем-то смятенный озлобленный взгляд. *** Небывалое разнообразие происходящего. Что в этом месяце, что в прошлом. Глядишь, вот и ноябрь близится к своей кульминации. Стоя у подоконника, Лифти молча смотрел на давно изученный им пейзаж больничного ландшафта, ухватив себя за локти. Прохладой веяло с холодных приоткрытых окон, окутывая руки горящим ноябрьским морозцем. Парень закатал рукава пайты практически до самых плеч, дабы немного смирить ноющую боль ребристых от глубоких шрамов рук. Сонно моргая, он вдыхал сырой запах звенящих на ветру деревьев. Редкие остатки пожухлых охристых листьев свисали с ветвей словно слой бахромы, промокшей и невероятно мягкой, в то время как совсем недавно такие же на вид ласковые ветви безжалостно хлестали колким лезвием по телу. Тусклые янтарные кирпичики тянулись по извилистой вымощенной дорожке, описывая круги вокруг опустевших цветочных клуб, словно бесконечная восьмерка. Кучевые облака на небе сгладила тусклая серая пленка. Обмякшую траву приминает редкий стылый снег, ещё недавно укутанную пестрым лимонным покрывалом. По утрам меж деревьев разгуливает дымка, вскоре замирая на листах отливающих блеклым изумрудом редко высаженных бордовых кленов. В конце октября они наливались красками пурпурных оттенков, переливаясь блеклой охрой. Сейчас же, в пору отхода природы на покой, деревья будто и не собираются терять былого величия смольной копны объёмной кроны. Обыватели больницы же давно привыкли к такому, ничуть не удивляясь природному феномену. Что погода на улице, что самочувствие парня друг от друга и вовсе не отличались. Лифти становилось мерзко. От себя. От всего, что происходит. Что он практически ничего не может сделать для ускорения этого треклятого лечения. Кем он был, и в кого он превратился. Помимо всего прочего, его психическое состояние вызывало опасение у врачей. Не может быть, чтобы весь этот шквал дряни обрушился на плечи из-за одной ночи. За все эти двадцать пять лет его дурной и разгульной жизни, когда чуть ли не каждый день можно было заработать травму, за минувшие годы воровства вор никогда не доходил до подобного состояния. Передвигаться было ещё крайне тяжело. Казалось бы, лишился простых пальцев, да часть стопы отцепили. Первое время от осознания потери становилось невыносимо жутко. На загипсованной ноге гипс не закрывал участка пальцев, однако теперь на месте этих же пальцев красовались лишь багровой швы и два абсолютно недвижимых. - Лучше бы и их заодно ампутировали... Больно смотреть, - вор сокрушался. Впрочем, сделано это было без лишних потерь, чтобы впоследствии Лифти смог продолжить ходить. Чтобы хоть и на одну ногу, но была практически полная опора. Благо зрение восстановилось. Глаз перестал болеть и гноиться. Многие царапины затянулись, из-за чего лицо теперь приобрело более-менее человеческий вид. Сломанная рука, однако, не спешила восстанавливаться. С потерей движений правой руки последовадо великое множество проблем в обыденной жизни, впрочем, такие же печальные дела обстояли и с разработкой голеностопа. Вора терзали приступы кашля. Острого, болезненного, в кровь истезающего глотку. По обе стороны сопровождаемый тошнотой и острой болью в груди, парень понимал, что возвращаются последствия обморожения и занесенных в организм инфекций. Даже десяти минут в воде достаточно, чтобы потерять кусок здоровья в студеной октябрьской речке. По всей видимости, Лори и заметила это в ту ночь, когда Лифти сразил приступ истерии. Да, наблюдения за ним усилились, в силу вошли новые препараты. Тяжело осознание того, что все мучительные последствия ещё не подошли к концу. Лифти пытался себя убедить, что готов к этому. Что в один из дней в палату зайдет Сниффлс со стопкой рентгенов, пачкой справок в руках и скажет Лифти, что тот тяжело болен. Настолько тяжело, что болезнь умудрилась дать осложнения, что парню вновь придётся пережить курс серьёзного лечения, со страшным упорством вновь бороться за свою отвоеванную жизнь. Диагноз этот совсем не обрадует. Будто бы карма за все прошлые деяния собирается окончательно тебя добить, зная, что сил на еще одну борьбу уже не хватит. И вор получил этот диагноз: двусторонняя пневмония.