Аутентик

      Белые стены больничного коридора и металлические двери предродовых палат давят на глаза, красные от бессонной ночи, запах лекарств и медицинского спирта сбивает нюх: не хочется ни есть, ни пить, несмотря на то, что они не ели со вчерашнего вечера. Белое люминесцентное освещение нагоняет тоску, а тишина заставляет иногда вставать на ноги и ходить из стороны в сторону, чтобы слышать хоть какие-нибудь звуки. Предпоследнюю на сегодняшнее утро роженицу перевезли в послеродовую палату два часа назад, а последняя всё ещё лежит, пытаясь собрать все оставшиеся силы, но это не помогает. Напротив одной из дверей, на жёсткой скамейке, такой же белой, как всё вокруг, сидит мужчина, на вид чуть больше тридцати лет, поглаживая по голове маленького мальчика, спящего на его коленях. Ожидание угнетает. Его жена лежит в палате, а он даже не знает, почему роды так затянулись. Шивон, утомившийся за день, уснул беспокойным сном: удивительно, что он сдался только после двух с половиной часов беспрестанных вопросов «Где мама?» и «Когда я увижу братика?». Ещё два часа до того, как он начал спрашивать, мальчик норовил убежать из-под надзора папы, чтобы посмотреть больницу. Проходит ещё полчаса, за которые Кихо успевает задремать, придавленный звоном тишины и узким пространством больничного коридора, больше похожего на модернистский Рай. Даже по примыкающей лестнице за это время не проходит ни один врач, и кажется, что они с сыном остались одни на всём свете. Что-то щёлкает, и дверь тихонько открывается, выпуская наружу запахи каких-то растворов, пищание, жужжание приборов, тихий уставший говор врачей и бледного от усталости медицинского брата, стягивающего маску. Кихо вздрагивает от неожиданных звуков и резко поднимает голову, от чего перед глазами на миг темнеет, привнося новые краски белому пространству вокруг. Еле фокусируя взгляд, мужчина видит перед собой молодого человека в белом халате и пытается встать, но сын, спящий на коленях, не даёт ему это сделать, и парнишка просто присаживается рядом. Они молчат несколько секунд: Кихо ждёт, когда ему что-то скажут, но медбрат не торопится со словами. Наконец, Чхве сам произносит вопрос, и голос немного сипит от долгого молчания: – Почему так долго? Что-то не так? Молодой человек смотрит на него секунду и снова отворачивается, глубоко вздыхая: – Для Вашей жены никакой опасности нет, только болевой шок… – он замечает, как руки мужчины непроизвольно сжимаются в кулаки, а челюсти сжимаются. – Но для жизни опасности нет, – повторяет он, словно маленькому объясняет. – Только плод. Пуповина обвила тело и шею, когда он начал выходить. Мы ничего не можем сделать, потому что головка уже показалась – принудительно достать плод не получится. Возможно, когда стенки матки начали выталкивать его, он начал болтать руками и ногами и запутался в пуповине. – Молодой человек сглатывает, трёт остывающие из-за коридорного сквозняка ладони и ссутуливается. – Пациентка часто теряет сознание из-за болевого шока, но если она начнёт снова толкать плод изнутри, пуповина просто затянется на его шее. – И ничего нельзя сделать? – голос мужчины твёрд, хотя внутри всё переворачивается и сжимается от безысходности: двум дорогим ему людям сейчас очень больно, а он ничего не может сделать, чтобы забрать эту боль себе хоть на секунду. – Я иду за специалистом. Его уже вызвали полчаса назад, так что сейчас он должен приехать. Не волнуйтесь, – медбрат сочувственно сжимает плечо Кихо, но во взгляде, который он устремляет на него, читается уверенность. – Это очень хороший специалист. Он всё сделает правильно. Парень поспешно поднимается, когда на его пейджере, закреплённом на халате, мигает зелёный огонёк: – Он уже приехал! – восклицает он и быстрым шагом направляется к лифту в конце коридора. Полы белого халата распахиваются, создавая слабый ветер, едва колыхнувший тёмные волосы Шивона. Тишина больше не такая оглушающая: теперь Чхве Кихо слышит, как громко стучит его сердце. Он не уверен, сколько проходит секунд, минут, часов, но двери лифта с тихим шипением разъезжаются, выпуская в коридор двоих врачей, тоже одетых в белое. Они даже не смотрят на сидящих на скамейке – проносятся мимо, на ходу бросая друг другу раздражённые фразы, и заходят в палату, где лежит Ким Шинён. Мальчик, спящий на его коленях, просыпается, вскидывая голову и сонно хлопая глазами. – Папа? – тихо спрашивает ребёнок, потирая ручками глаза. – Где мама? Где братик? – Они ещё не вышли, Шивон-и, нужно ещё немного подождать. – Почему так долго?! – обиженно тянет мальчик, надувая губки. – Я хочу посмотреть! – Нужно быть терпеливым, Шивон-и. Только тогда ты сможешь добиться величия. – Мужчина берёт ладошку ребёнка в свою, а другой рукой касается белых нефритовых чёток, висящих на его запястье. – Лучше вспомни молитвы, которым учил тебя Отец. Мальчик, всё ещё недовольный, отсаживается от папы, вырвав руки из его ладоней, но послушно начинает перебирать белые гладкие шарики. В отличие от больничных стен их белизна далеко не идеальна: вкрапления жемчужного, светло-бежевого, молочные прожилки… Цвет камня живой, совсем не похожий на искусственную белизну коридора. Чётки нагреваются в маленькой ладошке, согревая сердце и зарождая надежду. Теперь тишину нарушают тихие щелчки камня о камень, но продолжаются они недолго: из-за стен палаты вдруг слышится громкий детский плач, полный отчаяния, боли, злости и радости. Безумного счастья рождения. Мальчик подскакивает, вертя головой, чтобы найти братика, а Чхве Кихо едва сдерживается, чтобы не заплакать, задерживает дыхание и спокойно выдыхает, чувствуя безмерное облегчение. Двери предродовой палаты распахиваются, вынося в коридор маленькую каталку, которую несколько медсестёр увозят куда-то, очень спеша. Внутри мужчины что-то обрывается: он поворачивает голову направо и видит, что сын дёргает его за штанину. Выходит врач и сразу подходит к Кихо. – Сейчас Вашу жену отвезут в послеродовую палату, и Вы сможете зайти к ней. Пожалуйста, подождите ещё немного, – он устало улыбается. – С ней всё хорошо, никаких осложнений нет. Мы ещё проведём обследование, но думаю, вы сможете забрать её через две недели. Поздравляю, – врач протягивает руку для пожатия: может быть, он устал, однако рукопожатие всё равно крепкое. Кихо видит, как за спиной врача проезжает каталка с его женой. Он смотрит ей вслед и слышит от врача: – Вам покажут, в какую палату её увезли. Коридор пустеет так же быстро, как только что заполнился, остаётся только молодой медбрат, тоже уставший, но даже не пытающийся изобразить улыбку. Кихо, взяв притихшего сына за руку, идёт за спиной в белом халате, даже не стараясь запомнить дорогу. Он знает, что новорожденных тоже увозят на обследование, но что-то в облике тех медсестёр не понравилось ему, и он не может теперь отделаться от странного чувства. Он случайно замечает, когда смотрит в отражение в стенах кабины лифта, что сын продолжает сжимать в ладошке чётки. Шивон тоже что-то чувствует. Палата Шинён не такая угнетающая, как тот коридор: пастельно-голубые стены с нарисованными на них облаками и проглядывающим из-за них солнцем вселяют радость и поднимают настроение. Мальчик сразу бросается к маме, лежащей на кровати. – Ма-а-ам! Я скучал! – он забирается к ней и обнимает, утыкаясь лицом в изгиб шеи. – Как ты? – улыбаясь, наконец, спрашивает Кихо, подходя и беря жену за руку. Женщина сжимает ладонь и тоже улыбается: она очень устала и выдохлась физически. – Спать хочу. Всё тело болит… – Прости! – Шивон, как ошпаренный, подскакивает и сползает с кровати. – Я не хотел! – мальчик смотрит большими глазами на маму, но та всё равно продолжает улыбаться и гладит сына по голове. – Всё хорошо, Шивон-и, маме больно не из-за тебя. Это пройдёт, маме нужно только поспать. – А где братик? – спрашивает Шивон, тут же забывая обо всё другом и сминая маленькими ладошками одеяло. – Когда можно братика посмотреть? – Я не знаю, Шивон-и, – говорит она и добавляет, глядя на мужа: – Сказали, что, возможно, мне отдадут его чуть позже, чем обычно. Во время родов были какие-то проблемы, и… – горло женщины перехватывает, и она прерывается на полуслове, но потом восстанавливает дыхание. – Кихо, я боюсь. Что, если с малышом что-то не так? – Всё будет, хорошо. Малыш кричал после рождения, значит, всё хорошо. – Он обошёл кровать с другой стороны, чтобы не мешать сыну, и нагнулся к жене, нежно целуя в щёку. – Мне не понравился взгляд врача, когда он посмотрел на малыша… – Ты преувеличиваешь, Шинён-а, – мужчина снова наклонился и поцеловал её с лоб. – Поспи. Жду не дождусь, когда можно будет вас забрать. Женщина улыбнулась, ободрённая словами мужа, а Шивон забрался на кровать и громко воскликнул: – Я тоже хочу поцеловать маму! Палата заполнилась тихим смехом.        Ровно через неделю и пять дней звонят из больницы с разрешением забрать маму и новорожденного. Счастливый, Кихо звонит своим родителям и родителям Шинён, покупает огромный букет цветов, заезжает за Шивоном в детский сад и направляется к родильному отделению больницы. Белые стены и халаты снующих по коридорам врачей теперь дарят ощущение чего-то чистого, светлого, вселяющего надежду и живого. Кихо вместе с Шивоном идёт в нужную палату, дарит вновь обретшей тёплый цвет лица жене цветы и помогает собираться, ожидая, когда она сама даст подержать в руках крепко замотанный в светло-голубую пелёнку свёрток. Когда все вещи уложены в сумку, Шинён осторожно трогает мужа за плечо и, улыбаясь одними глазами, передаёт ему самое ценно сокровище в мире. Маленький Шивон смотрит на свёрток в папиных руках с осторожностью, интересом и нескрываемой радостью, дёргая отца за штанину с просьбой показать и ему тоже. Кихо усмехается и присаживается, и старший сын заглядывает в пелёночный кокон, где тихо сопит недавно появившееся на свет человеческое создание. В глазах Шивона искреннее восхищение: – Папа! – шепчет он, боясь разбудить малыша. – Он такой маленький! Смотри!!! – мальчик поднимает руку на уровень своего лица. – Носик меньше мизинчика! – он с ужасом и безграничным счастьем оборачивается на маму, и та ласково улыбается в ответ: – Ты когда-то таким же был, между прочим. Шивон смешно жмурится и трясёт головой, словно не верит словам мамы. Кихо, смеясь на реакцию сына, поднимается обратно на ноги и вздрагивает: младенец резко вздыхает и открывает глаза. Ярко-голубые, как июньское небо за окном. Сегодня как раз третье июня. В этот же момент, словно читая мысли отца теперь уже двоих детей, в палату заходит врач. Видя ступор на лице Кихо, он смотрит на младенца в его руках и всё понимает. – У ребёнка очень светлые глаза, но не волнуйтесь. Мы уже сказали об этом Шинён-шши. С возрастом они потемнеют, не стоит беспокоиться. Такое бывает у всех детишек. – У Шивона не настолько светлые были. Кихо хмурится, смотря на молчаливо взирающего на него малыша. Цвет его глаз такой пронзительный, что невольно заставляет вздрогнуть. – Уверяю Вас, что всё в порядке. Просто немного терпения. Пока врач даёт указания по ухаживанию за новорожденным, Шивон болтается под ногами, не понимая, почему родители не разделяют его радости. На парковке рядом с больницей их уже ждут бабушки и дедушки, тоже счастливые и весёлые. Не поддаться их улыбкам невозможно, поэтому недавние тревоги забываются, а на лице расцветает радостная улыбка. – Как назовёте? Шинён опускает глаза на младенца у себя в руках, смотрит на нежно-голубой хлопок простыни и надутые щёчки малыша. – Джунмён. – Красивое имя, – соглашается отец Кихо и крепко жмёт своему сыну руку. Скоро они едут домой к радостным родителям двоих сыновей, чтобы отпраздновать пополнение в семье, а маленький Шивон всю дорогу шепчет под нос «Джунмён… Джунмён… Джунмён-и!», будто пробуя новое имя на вкус.       С этого момента начинается личный ад семьи Чхве. Малыш растёт очень плохо, а глаза не спешат приобретать родной для их рода тёмно-карий, близкий к чёрному цвет. Ночью малыш не будит родителей громким криком, но когда утром мама подходит, чтобы похвалить малыша за спокойный сон, тот лежит в кроватке почти неподвижно, с открытыми глазами, смотря будто бы с укором, что к нему не подошли. Шинён начинает пугаться, а за ней пугается и отец семьи. В больнице говорят, что малышу нужно больше молока и общения с родителями и братом и выписывают какое-то специальное питание, поэтому Шивону позволяют целыми днями торчать рядом с детской колыбелью и играться с маленьким. Однажды, когда малышу уже полгодика, Шивон прибегает, испуганный, к родителям, когда те приходят домой из магазина. Шинён сразу замечает страх в глазах сына. – Сынок, что случилось? – пока Кихо разматывает длинный шарф и снимает зимнюю куртку, женщина опускается на корточки и обнимает старшего сына. – Ты поранился? – Мам!.. Джунмён, он… Я хотел поиграть в прятки… Я даже не кричал! – мальчик не просто боится, он дрожит в руках мамы, и та обнимает его ещё крепче, чтобы защитить ото всех невзгод. – Я просто сделал «Бу!», а он… он так заревел! Впервые в жизни! – Заревел?.. – Кихо на миг замер и повернулся к сыну. – Он в прошлый раз, во время уборки, рядом с пылесосом сидел работающим и даже внимания на него не обратил. – Кихо. Давай отвезём его к врачу, – тихо говорит женщина, поднимаясь, но продолжая обнимать сына. – Это не нормально. – Может быть, подождём ещё немного? У маленьких детей бывает- – До трёх месяцев. Ему полгода, Кихо, полгода! – Шинён, давай подождём. Пусть хотя бы глаза потемнеют немного… – Давай подождём… В следующем месяце они ведут малыша на общий осмотр, решая подождать.        Младшему сыну теперь годик, он уже ходит на ножках, любит перебирать счётные палочки и пить молоко из бутылочки. Маленькая головка покрыта чёрненькими тонкими волосиками, но на родителей по-прежнему смотрят светло-голубые глазки, от немигающего взгляда которых часто становится не по себе. Ребёнок иногда кричит, плачет и очень редко смеётся, но произносить самых долгожданных для родителей слов он не спешит, продолжая молчать. Малыш не любит играть с братом – ревёт и уползает так быстро, как может, когда видит Шивона, подходящего к нему с погремушкой. Старший брат, конечно же, обижается, но любить малютку не перестаёт, пробираясь к детской кроватке по ночам и наблюдая с улыбкой за спящим братиком, пока тот не открывает глаза, смотря на старшего своими пронзительно-голубыми глазами. Это пугает, и Шивон не может привыкнуть, вздрагивая каждый раз в этот момент. Шивону уже шесть, и родители отправляют его в подготовительную группу, где маленьких детей готовят к школе. Кихо целыми днями пропадает на работе, пытаясь наладить бизнес в иностранных филиалах, Шинён тоже пора выходить на работу, и семейным советом было решено, что нужно нанять Джунмёну няню. Человек на это место ищется тщательно и долго, потому что их сын и так до сих пор не говорит и боится выходить наружу, а уж как он отреагирует на чужого человека… Нужная кандидатура находится только через полтора месяца ежедневных поисков. Женщину зовут Бан Суён, ей за тридцать, она работала в детском саду воспитателем, но ушла из-за скандала с одной не в меру требовательной родительницей, обвинившей её во всех синяках своего сына. То, что мальчики сами дерутся и, бывает, падают, мать и знать не хотела, а то, что в группе ещё двадцать с лишним детей, и за всеми невозможно уследить, это просто отговорки. Конечно же, мазь от синяков и пластырь на локте упавшего мальчика – это тоже отмазка воспитательницы. Но на самом деле Суён очень любила детей. Кихо слышал множество хороших отзывов о её работе от людей, которым доверял, поэтому мужчина совсем не ожидает увидеть женщину, сидящую на полу в коридоре, когда возвращается домой. Та сидит, обняв руками колени и тяжело вздыхает. Услышав захлопывающуюся дверь, женщина вскакивает с места и кланяется хозяину квартиры. Несмотря на спокойное лицо и уверенные движения, Чхве замечает чуть покрасневшие глаза и несколько выбившихся из причёски прядей и думает, что женщина, скорее всего плакала, хотя ещё только четыре часа дня – он вернулся раньше из-за отменённой встречи. – Что-то случилось? – мужчина снимает верхнюю одежду, разматывает шарф и, сняв обувь, проходит в дом, подходя к няне и кланяясь в знак приветствия. – Джунмён недавно заснул, – ровным голосом говорит она, но её волнение выдают подрагивающие пальцы, сжимающие край кофты. – Если Вы пришли, я могу идти? – Да-да, конечно, – отвечает с едва уловимым удивлением Кихо и долгим внимательным взглядом наблюдает, как женщина поспешно одевается, смазано прощается и уходит, забыв на столике перед коридорным зеркалом футляр для очков. Она приходит к ним ещё три дня и на четвёртый сдаётся, сильно извиняясь, кланяясь почти до пола и потирая ладонями друг о друга. «Искренне прошу прощения, – говорит она перед уходом. Её провожает вся семья, кроме младшего сына. – Боюсь, что не могу работать на вас. Джунмён – очень хороший ребёнок и весьма умненький, но… Мне кажется, я не нравлюсь ему. Он не даёт ни подходить к себе, ни на руки взять, ни покормить, – женщина касается лица руками, не зная, куда себя деть от смущения и нервозности. – Он падает иногда, когда пытается ходить, но… ни разу не дал себя поднять. Джунмён заснул только когда я из комнаты вышла и спряталась за стенкой. А когда я говорю, он начинает плакать и закрывать ушки ладонями, будто я кричу на него, но я никогда в жизни не поднимала голос на детей. – Суён вздыхает и со скорбью в глазах смотрит на Кихо. – Наверное, я слишком стара для малыша, не знаю. Но я боюсь, я не смогу больше сюда приходить. Простите меня. Провожающий женщину взгляд Чхве тяжёл и напряжён, а Шинён предлагает отвести малыша к врачу. Кихо молчит, подходит к дивану, стоящему в зале, на котором лежит, свернувшись, маленький сын, и вздыхая, соглашается. «Похоже, придётся», – говорит он и уходит в кабинет, спиной чувствуя на себе ярко-голубой взгляд. Аутизм. Иностранное слово, словно гром среди ясного неба, слетает с языка детского врача, вызывая у Шинён пока ещё слабую истерику, у Шивона непонимание, а Кихо заставляет задуматься над будущим. Следующие полчаса после осмотра родители слушают, как можно вылечить болезнь, и все способы кажутся столь простыми, что заболевание больше не видится таким опасным, как поначалу казалось. Ребёнку нужно всего лишь больше внимания, постоянное общение и тесный контакт, чтобы он как можно быстрее привыкал к людям. Кихо тщательно записывает все советы врача, а Шинён, почему-то, смотрит на мужа скептически: внутри неё уже зародился страх того, что их сын не сможет стать полноценным членом общества. Она корит себя внутри, не зная, чем так провинилась, но понимая, что ответственность лежит на ней. Может быть, она слишком много работала, когда носила новую жизнь под сердцем, мало отдыхая и забывая отдыхать и за малыша тоже? Или она недостаточно сильно ждала его рождения? Может, виноваты случайно оброненные слова, что двое детей – это слишком тяжело для их неокрепшей семьи? Но теперь уже слишком поздно вымаливать у Бога прощение, поздно падать на колени, сжимая в руках крест. Их семья уже не станет такой, как прежде. До чего больно слышать слово «диагноз» по отношению к своему сыну, зато теперь они знают, какого человека им нужно искать, чтобы присматривать за Джунмёном. Снова начинаются бесконечные поиски, которые заканчиваются подбором целого списка кандидатур. Лист кажется Кихо просто огромным, он снова и снова пытается доказать супруге, что такое количество – слишком большое, но женщина продолжает смотреть на него сердитым, словно грозовые тучи, взглядом и скрывать дрожь в руках, которые обнимают иногда маленького Джунмёна, постоянно вырывающегося и оскорблено хныкающего в маминых объятиях. Скоро молодые родители узнают, что этот список окажется незначительным по сравнению с тем потоком людей, которые будут приходить в их дом в течение следующих трёх лет. На четвёртый год они сдадутся и запрут ничего не понимающего мальчика в его комнате на третьем этаже, наедине с игрушками, сложенными в аккуратном, одному ему понятном порядке, и учебником по хангылю. Больше всего, конечно, Джунмён полюбит счётные палочки. Так будет до тех пор, пока в их дом не придёт учитель…       Когда малышу исполняется два, от них уходит восьмая сиделка, даже не забрав последнюю зарплату, оставшуюся лежать в конверте на столе в гостиной. В оправдание женщина говорит, что пыталась успокоить мальчика, тихо напевая какую-то колыбельную, чтобы тот уснул, но вместо этого Джунмён разрыдался, вырвавшись из её ласковых рук и убежав на четвереньках в другую комнату. По пути он задел рукой полотняную ткань, лежащую под вазой с цветами в коридоре, потянул вниз, цепляясь за угол, чтобы не упасть, но вместо этого стаскивая её на пол. Вместе с несчастной тряпкой вниз стремительно повалилась большая фарфоровая ваза, падая на ничего не понимающего малыша. Когда сиделка нагнала мальчика, тот стоял посреди коридора среди воды, мокрых лилий и тёмно-зелёных осколков, вытирая крохотной ручкой с лица капли воды, смешанные с кровью, бегущей из рассечённой переносицы. Джунмён не плакал, даже не кривился от боли, будто бы не понимал, что чувство, испытываемое им – неприятное. Зато перепугалась женщина, всплеснувшая руками и тут же подбежавшая к малышу. В тот момент Джунмён впервые дал притронуться к себе, словно был оглушён, спокойно стерпел промывание и обрабатывание пореза и приклеивание пластыря. Когда она хотела погладить его по голове за стойкость, мальчик вдруг распахнул в ужасе глаза, отшатываясь, и с криком убежал на кухню, прячась под столом. Уходя, женщина низко кланяется, прося прощения, и говорит, что не сможет как следует приглядывать за малышом. Кихо и Шинён смотрят на её исчезающую в проходе спину с неподдельной горечью: завтра кому-то придётся остаться дома (скорее всего, это снова будет их старший сын), а вечером они будут обзванивать знакомых и специальные агентства. Личный ад семьи Чхве всё не спешит заканчиваться, только снова подброшены новые поленья в костёр жизни. Потом от них уходит ещё одна женщина и два мужчины. Правда, последний уходит не бесследно. Тот молодой мужчина по имени Хёкдже обнаруживает у мальчика интерес к чтению, когда видит его, разглядывающего книгу, которую принёс с собой молодой человек. На следующий день родители покупают сыну букварь и детские книжки, которые тот читает спустя месяц, водя маленьким пальчиком по страницам и шевеля губами. Он по-прежнему мало говорит, а то, что произносит, получается с запинками, зато читать учится не в пример быстрее, с интересом следя за старшим братом, когда тот читает ему на ночь. Джунмён, весь обращённый в слух, следит за губами Шивона, произносящими слова, и пытается повторять. Когда с детских губок слетают случайные звуки, малыш пугается и прижимает ладошки ко рту и прячется под одеяло. Шивон, уже заканчивающий первый класс, удивляется, но безумно любит такие вечера, когда братик подходит к нему после ужина и дёргает за край футболки, прося почитать. Для старшего – это активное восполнение их необщительных первых лет, а для младшего – привыкание к присутствию рядом с собой брата. Шивон, словно начиная понимать Джунмёна, читает громко и чётко, не боясь потревожить малыша. Он будто понимает, что шёпот подействует на младшего разрушительно, и уходя громко хлопает дверью. Джунмён под этот звук сладко зевает и сворачивается калачиком в постели, наполовину стягивая одеяло. Неправильное восприятие звуков – одно из проявлений аутизма, так говорят Кихо и Шинён врачи.       Джунмёну исполняется три, и за этот год уволились всего трое: мальчик теперь держится дольше, всё также не подпуская к себе и не разговаривая с незнакомцами, но уже не пугая их своим нечеловеческим поведением до степени крайнего шока. Шивон учится не очень хорошо, иногда прогуливает уроки, но пытается следить, чтобы оценки не падали ниже среднего. У него нет друзей – после школы мальчик никогда не остаётся погулять с одноклассниками, сразу убегая домой, к братику, зато он много читает Джунмёну и учит его считать, с детским воодушевлением пересказывая всё, чему его учат в школе, показывая свои тетрадки и перекладывая полупрозрачные цветные, словно стёклышки, счётные палочки прямо на полу в их комнате. Младший учится складывать игрушки по росту, повторяет за братом гримасы, которые тот показывает родителям в ответ на их слова об учёбе, и пытается иногда растягивать уголки губ. Мальчик просто делает то же, что и Шивон, но тот пытается объяснить ему, что это называется «улыбаться», и так нужно делать, когда видишь маму, папу и брата. «Если тебе что-то нравится, ты тоже должен улыбнуться», – говорит Шивон когда-то утром, оставаясь с братом, потому что уроки отменили из-за жары. Джунмён безотчётно кивает, но всё равно не понимает, как одно связано с другим. А родители всё чаще после этого замечают натянутую улыбку младшего сына, который хочет добавки или пытается выпросить у мамы сладкое. Шинён широко улыбается ему в ответ, присаживаясь на корточки с конфетой в руке, и обнимает сына, пытающегося её оттолкнуть, но Кихо отчего-то вспоминает собак Павлова с их рефлексами и тяжело вздыхает. Мужчина снова и снова наблюдает, как младший сын шепчет что-то игрушкам по ночам, ставя каждую на своё место, но продолжает молчать, чтобы не расстраивать супругу. Нужно верить в лучшее, думает он и тихо прикрывает за собой дверь, чтобы не разбудить Шивона. Закрывающуюся створку неизменно провожает пронзительный взгляд ярко-голубых глаз.