Somewhere

Ты – мое снотворное, мой кофеин. Мой вирус, моя вакцина. Моя Библия и мой грязный журнал под кроватью. Я в беде Хосок бесится, что машина не может преодолеть скучный и медленный порог девяноста километров в час, хотя должен быть благодарен, что едет вообще. Не ценит малое и, наверное, скоро поплатится. Потерявши – плачем. Он выезжает на шоссе, которое петляет рядом с железной дорогой, и пытается хотя бы сравняться в скорости с размеренным движением поезда. Бесится, что не может. Хосок так устроен, что выкладываться нужно всегда на полную, что бы ни делал. Если уходишь, то без оглядки, а если остаешься, то твердо держись на ногах. Даже когда все идеально, для него – дерьмо полное, а признание и похвала не имеют никакой силы. В школе Хосок с удовольствием проглатывал навешанные на него ярлыки ответственного старосты, лидера и активиста. В университете давился звучавшими отовсюду словами восхищения от девушек, которые хотели его заполучить, отборной руганью от парней, завидовавших ему, завышенными требованиями преподавателей. Закончив экономический факультет Сеульского на отлично, в выпускной же вечер его привезли в больницу на скорой. Он не переутомился от количества выполненной работы, а отравился безцельностью своей жизни. Чон бродил по коридорам больницы, когда не шел сон, но громко топала стрелка настенных часов. Сколько ему осталось еще, вот так? Когда стрелка дойдет до той самой минуты, и Хосок почувствует себя на своем истинном месте? Его тошнило от тех тонн похвалы и жалости, появилась даже раньше не бывавшая аллергия на цветы, которые ему приносили родители и многочисленные "друзья". Врачи пожимали плечами и сухо отвечали, что вообще-то "у вашего сына все жизненные показатели в норме". Не хотели при волнующихся родителях говорить, что парню нужен психолог, а в приватном разговоре с самим пациентом получили решительный отказ и холодное: "Вы сами сказали, что я в норме, значит я могу идти". И ушел, только не смог бросить все и обернуться новым человеком, смыть в унитаз прожитые годы, продать университетскую корочку в переходе ленивому прыщавому студенту и, наконец, жить так, как хочется. У него, правда, была одна единственная цель, - сделать так, чтобы его семья больше не нуждалась ни в чем, отплатить родителям за любовь и заботу, за то, что никогда не отпускали его руки. Только ради них он стал успешным малым в свои юные двадцать три: должность в престижной компании, через полгода служебная машина и возможность снимать собственную немаленькую квартиру. "Сборник клише" - вот как называл себя Хосок, отпивая со дна виски вместе с сеульскими ночными огнями, которые отражались на стекле бокала. Стоп. Теперь с бешеной скоростью проносится лишь его жизнь, которая могла быть совсем другой. Хосок резко жмет на тормоз, сожалея, что не ударяется о приборную панель настолько сильно, чтобы умереть. Жалкий. Пытаясь отчаянно убежать от приевшейся избитой реальности, которая однажды вдруг ударила его ножом спину, , он допустил ошибку и был загнан в угол. Сумел выбраться, впрочем, и оттуда благодаря гибкому уму, но оказался здесь и сейчас, на границе между «не пойми где» и «самое дно», разлагаясь на руках зарождающейся ночи и в одиночестве. Он кричит, плечи содрогаются от рыданий, а голова сложена на руки, обхватывающие руль. Его никто не может услышать, кроме... Он снова совершил ошибку. Осознание накрывает не хуже коньяка залпом на голодный желудок. Хосок оставил единственного человека, который с упоением слушал его, пробуждал в нем застоявшиеся эмоции, оживлял его. С Шугой он почувствовал себя, как в странном сне, но неожиданно цельным, даже дышать стало легче, и воздух больше не щекотал легкие своим холодом. Этот парень-блондин не от мира сего, вылеплен из другого теста и Хосок никак не может понять, какого хрена тот полез с поцелуями к первому встречному-поперечному, из каких таких светлых побуждений шептал нежности на ухо. Нормальные люди так не поступают. Хосоку очевидно, что он сам тоже ненормальный, потому как разворачивает машину и ставит последний час на перемотку. Он не допускает мысли, что Шуга мог послать его и уйти даже тогда, когда видит на лобовом стекле первые крупные снежинки. Хосок каким-то образом чувствует его тепло, чувствует, что оно угасает. Он наконец-то позволяет себе не думать, поддается порыву и осознает, в чем всегда был не прав. Рождается заново. Ему необходимо узнать, какое у Шуги настоящее имя. Все остальное не имеет значения.

***

Юнги замерз. Он не чувствует ничего, кроме обволакивающего его всего голоса Чимина, который ударяет молоточком по вискам и забивает поры, укалывает в больные места. "Помнишь, когда мне было семь, а тебе девять, мы поклялись всегда быть вместе?" "Я обещал до скончания наших жизней называть тебя хеном. Я держу свое обещание, хен". Чимин издевается и специально доводит Юнги до исступления, но тот не поддается. Он сжимает побелевшие пальцы в кулаки, надрезая сухие ладони полумесяцами ногтей, и пытается мыслями унестись подальше отсюда. Например, представляет себя на берегу теплого моря, то, как скромно мочит ноги и боится зайти в воду дальше, как поправляет съехавший с плеча рукав растянутой футболки и как приятно морщится от лучей солнца. В том месте, которое он себе представляет, нет Чимина и каких-либо других голосов, кроме одного: резкого и эмоционального, мягкого и усталого. Голоса незнакомца, застрявшего посреди пути. Все могло сложиться, конечно, иначе, и там, у моря, хен и его названный младший братишка действительно были бы вместе. Это бы не было фантазией в сознании Юнги, а самой настоящей правдой. - Но ты не выполнил своего обещания. Мой любимый хен бросил меня, - нарочито драматично говорит Чимин и выдерживает театральную паузу, сдерживая фальшивые слезы. Юнги кидается в Чимина ветками и снегом, который тут же разлетается вокруг него самого, не встречая никаких препятствий больше. "Прекрати!" - кричит Юнги и срывает голос, сдирая одубевшими пальцами ледяные дорожки слез со щек. Он кашляет и оседает на мерзлую траву, падает без сил. Блондинистые волосы, покрывшиеся желтизной, выделяются на снегу. Таким его Хосок и находит. Хосок боится, что не успел совсем, и первым делом проверяет пульс, который пусть и медленно, но все же бьется, и надеется, что тот просто уснул. Он берет хрупкое тело на руки и без труда доносит его до машины, хотя сам не отличается крепкими мускулами и уж точно никогда не носил на руках взрослого мужчину. Но с этим конкретным человеком, голова которого, подобно голове тряпичной куклы, свешивается на хрупких ниточках к земле, все совсем не так. Чон укладывает Шугу на заднее сиденье и укрывает своим свитером, который достал из сумки, и заворачивает, как ребенка, в плед, хранившийся на всякий случай в багажнике. Хосок уже хотел садиться за руль, но вдруг Шуга ловит его запястье и говорит во сне, как будто бы зная: "Юнги…мое настоящее имя Юнги". И следом такое короткое и на выдохе: "Пожалуйста, помоги". Вымученное "помоги" звенит в ушах и заставляет гнать вперед без разбора, в надежде наткнуться-таки на упомянутый Шугой мотель. Сквозь густые сумерки и застарелую усталость, собравшуюся накипью за ребрами, не видно почти ничего. Сколько времени пришлось ехать, даже не представляя, куда, Хосок не считает, но он снова боится не успеть. Боится, что тельце на заднем сиденье заснет навеки, а ведь у Хосока корыстное и эгоистичное желание. Он с упованием вспоминает, как внимательно Шуга слушал его голос, упивался каждым произнесенным словом. Словно по волшебству, как будто фея-крестная в один момент махнула своей палочкой, в свете фар мигает розово-зеленым неоном типичное название "On the road". Хосок про себя благодарит всех известных ему богов и на ватных ногах несет своего спящего пассажира к входу. Дверь за ними закрывается с характерным звяканьем китайских колокольчиков, которые на пару секунд вылавливают Шугу из сна, а управляющего этим местом – из комнаты за стойкой с ключами. Перед ними появляется мужчина, больше похожий на крестьянина, а не на владельца мотеля и, вообще-то, частного предпринимателя. Он высок и худощав, напоминает ссохшуюся ветку клена. Волосы его с проседью, но аккуратно причесаны на правый бок, а одежда нисколько не помята. "Значит, не спал..." - задумывается Хосок, но осекается, когда с удивлением обнаруживает, что кленовая веточка умеет говорить. - Я могу вам чем-то помочь? Довольно глупый вопрос в подобных обстоятельствах произносится в наивысшей форме вежливости голосом негромким, но уверенным. Его эта парочка ничуть не смущает, за все время, что он держит это место, ему попадались персонажи намного страннее: зачастую они снимали одноместный номер на одну ночь, а с рассветом уезжали восвояси, оставляя порой после себя улики своих грешных делишек, а порой – больничную чистоту и порядок. Чего только не увидишь посреди дороги. - Нам нужен одно…двухместный номер, пожалуйста, - Хосок запинается и даже выдает подобие смущенной улыбки, но в миг становится серьезным, ощущая тяжесть на своих руках. Без лишних слов и расспросов мужчина проводит его по небольшому коридору и ключом, на брелке которого выведена цифра четыре, открывает дверь. - Ах, простите, я не заметил, что это четвертый номер, пройдемте к другому. Извините, прошу,* - мужчина начинает суетиться и причитать, как ворчливый старичок, но Хосок останавливает его и уверяет, что ничего страшного, что даже любит эту цифру, что им куда угодно, но лишь бы побыстрее. Номер выглядит как будто совсем нетронутым, безжизненным, но даже уютным. Стены выкрашены темно-бардовым, у одной из них стоят две кровати, заправленные с ювелирной точностью серым постельным бельем. Справа у двери стоит небольшой шкаф, а между кроватей небольшая его копия – тумбочка. Лампочка под потолком светит тускло, именно она мертвит всю атмосферу, но зато не режет яркостью глаза. Сразу в номере – ванная и туалет, и Хосок с порога предвкушает, как первым делом пойдет в душ. Пока Хосок снимает с Шуги кеды и укладывает его на кровать, управляющий по просьбе приносит еще пару одеял, аптечку на всякий случай и стакан воды. После быстрого объяснения основных правил заведения и сговора о цене за две ночи, мужчина не торопиться идти в свою комнату, а несколько раз оборачивается на дверь четвертого номера. "Все-таки, они очень странные, - думает он. – Даже тот мужчина со шрамом на все лицо и напуганным спутником, гостивший на прошлой неделе, отказался брать этот номер". Снова проверив пульс и потрогав уже немного согретые руки, убедившись, что сон Шуги крепок и спокоен, Хосок отправляется в душ. От горячей воды, запаха самого обычного геля для душа он получает истинное наслаждение, еще раз признавая, что радости – в мелочах. Контрастный душ даже немного снимает усталость и головную боль, но, возымев обратный эффект, только сильнее клонит ко сну. Иногда просто остановиться и перевести дыхание становится необходимым условием выживания. Электрические часы искусственным синим показывают 2:45. Хосок бросает на цифры совершенно безразличный взгляд, выключает настольную лампу и останавливается, в раздумье. Перед тем, как заснуть, он не может отказать себе в маленьком удовольствии. Чувствуя себя одержимым, он садится на край кровати, где мирно спит Шуга, зарывшись под двумя одеялами так, что видны только челка и закрытые глаза. Хосок смотрит в окно напротив: там огни вдалеке, а еще где-нибудь подальше – вся жизнь. Он рассказывает Шуге сказку, поначалу шепотом вкрадчивым и несмелым. О том, что осталось за тем окном, за теми многочисленными поворотами, которые он преодолел, пока добирался сюда. О том, как в детстве он хотел плести косички из шелковистых волос сестры, а получалось не пойми что. О мягких ладонях мамы, которые обнимали его щеки, когда маленький Хосок на что-то обижался. Потом еще говорил о мальчике, заплутавшем посреди леса, о юноше, каким потом стал этот мальчик, закаленный законом природы. В конце немного о человеке, который оступился и упал в колодец, но отчаянно желавший выбраться из него. Сказка получилась грустной и похожей на реальность, но на то она и сказка, чтобы быть выдуманной. Счастливый конец обозначился мимолетным прикосновением сухих губ к горячему лбу. Хосок так и заснул рядом с Шугой, полулежа на кровати, и то ли во сне, то ли по-настоящему увидел, как тот улыбается ему одними уголками губ.