Somewhere

Если я оставлю что-то здесь, то только смерть. Я бросил свой путь, потому что ненавидел незнакомое счастье больше, чем знакомую печаль Спустя примерно час молчаливой поездки Шуга говорит свернуть "вот здесь" и ждать его на обочине. Хосок оглядывает небольшую деревню, как будто всю покрывшуюся мхом и травой, в лобовое стекло, и перед тем, как разблокировать двери, задает вполне понятный вопрос: - Зачем тебе сюда? - Помнишь, я обещал, что буду тебе полезен? Я всегда сдерживаю свои обещания, - у Хосока ощущение, что его тупо пикапят. – А еще это в какой-то степени мой дом, у тебя-то, вон, есть с собой кое-какие шмотки, - Шуга кивает на заднее сиденье, где лежит небольшая дорожная сумка. Хосок выходит из машины, провожая худенькую фигурку усталым взглядом. Блондинистая голова теряется в лучах солнца, и Хосок будто видит человека без головы, думает: "Точно, он просто безбашенный!" В данных обстоятельствах это вряд ли смахивает на комплимент, но совершенно ясно, что вовсе не отталкивает.

***

Первый раз, когда Юнги появился здесь, он помнит в мельчайших подробностях, как будто это было не в прошлом году, а всего парой часов ранее. 29 октября, в пять рассветных часов и сорок пять минут. Боль от стертых в кровь ног, ноющей спины и раскалывающейся на части головы клином вбилась во все его естество, не давая забывать, откуда и почему ему пришлось уходить на своих двоих и единственным спутником – легким рюкзаком с самым необходимым. Документы и телефон за необходимое не считались. Он не был одиноким, пока неторопливо шагал по обочине и считал редкие пролетающие мимо машины разных габаритов. Раз, два, три…как дети считают овечек перед сном. Только вот Юнги нельзя было засыпать. Когда к собственному его шепоту примешались разные голоса, взрывающиеся криком в недрах подсознания, Юнги не поверил и долго крутился вокруг себя, пытаясь понять, что происходит. Он тряс головой в разные стороны и бил руками по вискам, будто бы можно вытряхнуть эти голоса, как пыль с ковра. Знакомые и незнакомые, мужские и женские – все они переговаривались, ругались и просили помощи от Юнги, каждый отчаянно боролся за возможность быть услышанным. Дети плакали тоже. В итоге не выдержал сам Юнги, и, забравшись глубоко в лес, кричал до срыва голоса, вырывал с корнем траву, бил прутьями стволы деревьев и рвал на себе волосы. Негодник учинил погром в лесу, птицы разлетелись с насиженных мест, громко выражая свое недовольство. После случившейся истерики обессиленный Юнги, неспособный даже на шепот, опустился на колени перед старым дубовым пнем, испачкав его снежком белых волос и окропив корни кровью и слюной. Принес жертву. Руки сложены словно в молитве, но смысла нет никакого. Его не спасет никто, некому указать путь. Юнги сворачивается калачиком, загрубевшее срубленное дерево служит ему кроватью. Беспокойный сон, охраняемый безмолвием леса, прерывается одним-единственным голосом, сладким, как тающий на языке мармелад. Юнги резко распахивает глаза, зрачки бегают туда-сюда, пытаясь привыкнуть к реальности, проснуться ото сна. Но Юнги это все как раз-таки кажется сном, потому что он уже слышал этот голос, и не раз, такого не должно случиться с ним снова. Только он, обладатель этого голоса, всегда понимал Юнги и никогда не осуждал. Безмолвный соучастник, умеющий искусно прятаться. Лучший друг после Тэхена, массовик-затейник, милый соседский парнишка, душа компании. Он же – злейший враг, от которого Юнги и бежал. Сейчас голос появился для того, чтобы помочь, но Юнги не верит, он убежден, что тот приведет его в ловушку и сделает еще хуже. Только сопротивляться и упрямиться нет сил, в голове стучат молоточки, в висках – тяжесть от короткого сна, который только пробудил еще большее желание проспать несколько суток, от противного дежа-вю выкручивает внутренности наизнанку. Изнуренный Юнги натыкается на убедительную уверенность и ему просто приходится полагаться на четкие указания, прерывающиеся на шутки в стиле: «Что-то ты неважно выглядишь, хён. Мало спал, да?». Юнги пытается отбиться от навязчивого голоса, но понимает, что если голос затихнет, то ему точно не выбраться. То, от чего Юнги так яростно старался убежать, все равно преследует его, и это уже даже не просто плохая шутка, а издевательство, насмешка прямо в лицо. Бесполезно убегать от самого себя. В зеркале так и будет висеть знакомое лицо незнакомого человека. Границы времени для Юнги стерлись ластиком, он не понимает, сколько часов/минут прошло перед тем, как они вышли из леса к этой заросшей узкой тропе, вьющейся стройной змейкой вниз по склону. И тут же Юнги слышит истеричный смех, который вмиг растворяется, оставляя его уже теперь точно одного в утренней тишине. С непривычки в ушах звенит. Но тишина длится недолго, и где-то вдалеке он слышит, как животные, видимо, с фермы под склоном, оповещают всю деревню о приходе нового дня, а заодно еще и о том, что их скромное население увеличится на одного человека.

***

Пока Хосок ждет Шугу, то в очередной раз успевает удивится, а зачем оно ему сдалось? Находя затею крайне абсурдной, все же продолжает ждать. Он убирает деньги в кошелек, который явно становится толще, права из бардачка перекладывает в карман и застегивает, сомневаясь, правда, что это поможет в следующий раз избежать проворных лапок Шуги. Протирает зеркала заднего вида рукавом черной кожаной косухи и хрустит крекерами, пиная дорожные камешки грубыми солдатскими берцами. После армии он уже не мог обойтись без этой обуви, считая ее удобной чуть ли не при любых обстоятельствах, а особенно в дороге, посреди неизвестной местности и первыми осенними холодами – это вещь незаменимая. Хосок вдруг задерживает свой взгляд на шнуровке и вспоминает, как сестра всегда смешно ругалась на него и торопила, когда они куда-нибудь опаздывали, а он все еще возился со шнурками. Хосок не может сдержать горькой улыбки, но она сползает с лица, когда он снова видит тот же мираж. Ставит себе диагноз. Только за спиной "Миража" вместо вполне себе ожидаемых белых огромных крыльев – спортивный рюкзак, а силуэт окаймлен желтоватым свечением, как у святого или ангела. Хосок уверен, что именно так приближается его конец – медленно и невесомо, словно плывет по воздуху, а на самом деле просто идет навстречу, в потрепанных кедах и рваных джинсах. Шуга явно какой-то не такой, каким был, когда уходил, выглядит блаженным и словно спустившимся с небес. Как будто там, где он был, ему отсосали лучшие шлюхи, хорошенько накормили, да еще и за все это денег дали. Шуга закидывает рюкзак в багажник, садится на переднее сиденье, и каждое его движение режет глаз, каждый брошенный взгляд вырывает клок нервов. Он хриплым голосом увлеченно тараторит о том, что недалеко есть мотель, где им просто необходимо заночевать, чтобы Хосок отдохнул. Еще о том, что знает дорогу и они даже успеют добраться туда до заката. Чон не возражает, а наоборот, мысленно ставит напротив пункта «Я буду тебе полезен» половину плюсика. Хосок выглядит вполне довольным жизнью, когда выруливает на хайвей, и предвкушает наконец-таки нормальный сон. Не вовремя расслабляется. Не тут-то было. Вся ситуация достигает своего предела, когда Шуга вдруг выворачивает руль вправо и машину заносит на все триста шестьдесят. Хосок успевает сориентироваться и давит на тормоз, машина застревает синим пятном в клубе серого дыма. Они не успевают до заката, потому что когда Шуга перекидывает одну ногу и садится на колени Хосоку так, что они теперь лицом друг к другу, Чон видит в черных глазах Шуги холодное оранжевое солнце, медленно плывущее за горизонт. Так близко, что разглядеть можно все, например, примостившуюся на внешней стороне ладони Юнги татуировку, незамеченную ранее, - маленькую бабочку с не яркими разноцветными пятнами на крылышках. Разгорающееся пламя охватывает Шугу с ног до головы и передается Хосоку на языке через поцелуй. "Мираж" яростно доказывает, что является самым настоящим, когда прижимается сильнее к паху и кусает сухие губы. Живее всех живых. Хосок очень устал. Прежде он никогда не чувствовал себя таким вымученным и выброшенным на пустой берег. Мозг кричит ему, что происходящее - полное безумие, но руки Шуги неожиданно мягкие, ладони гладкие и на ощупь напоминают шелк. Хосок не помнит, чтобы какую-нибудь из его девушек было так приятно держать за руки и ловить мурашки на изящной талии. Руль больно давит на поясницу Шуги, но тот не чувствует неудобства, а лишь взбудораженные нервы и первый приход экстаза. Хосок, все же, сопротивляется, вспоминая о том, где они и кто они, бьет руками в грудь, натыкаясь лишь на податливое тело и ласку, мотает головой и матерится, но Шуга оказывается сильнее. Сила его – в словах и прикосновениях, он каким-то чудом постиг таинственный язык тела и знает, за какие ниточки нужно потянуть, чтобы ему отвечали с полной отдачей. Он мурлычет в висок: "Ты так устал", убирает коготки и словно перышком гладит по спине и рукам, уверенный, в чем нуждается усталый путник, вымотавшийся спринтер. Убеждает теплотой рук и нежностью медового голоса, что Хосоку не выиграть этот забег без Шуги. Юнги трется вставшей плотью об бедра Хосока, возбуждая и побуждая к действиям. Попутно продолжает нашептывать заклинания: "Твое тело болит, а сердцу неспокойно". "Я сделаю так, чтобы не болело больше". "Ты так хочешь спать, так позволь мне убаюкать тебя". "Тебе хочется отмыться, но я приму тебя таким, какой ты есть". Хосока пьянит и ведет, ведь его еще никто и никогда не хотел видеть настоящим. Фраза двусмысленная, но она зацепляет разум Чона и уносит его далеко-далеко. Каждый, кроме членов его семьи, пытался поменять его, подогнать под стандарты или под себя самих. Говорили, мол, не улыбайся широко, перестань относиться ко всему так беззаботно и легко, найди уже свое место в жизни, быть добрым чудаком уже давно вышло из моды. Никому из «знающих» было невдомек, что Хосок на самом деле намного сообразительней и взрослее их всех вместе взятых. Он просто внутренне свободен и делает только то, что хочет сам, не задумываясь. По крайней мере, так было, пока ему не подстрелили крылья и не заковали в реальности. Словно Прометей, обреченный на мучения и оставленный орлу на растерзание. Теперь – не орлу, но божеству. Шуга видел в человеке, губы которого сминал в жадном поцелуе, родственную душу, он угадал его и прочитал как раскрытую книгу. Тогда, год назад, Юнги тоже очень хотелось, чтобы кто-нибудь сказал ему заветное: «Ты нужен мне любым». Когда Шуга уже расстегивает ремень на джинсах Хосока, последнего будто окунают в ледяной пруд, и в следующую секунду из расшибленного кулаком носа красная капелька марает белоснежную футболку Шуги. Хосок откидывает его на пассажирское сиденье и выходит из машины сам. Он будто проснулся, но не понимает, от кошмарного или самого прекрасного сна в его жизни. Это все слишком быстро и неправильно, похоже на неудавшееся изнасилование из сюжета дешевого фильма. Шуга не понимает, почему воротник его толстовки крепко сжимают, а его самого выбрасывают на обочину, кидая вдогонку рюкзак. Больно. Он царапает руки о камни и натягивает рукава до самых пальцев, пока в растерянности провожает взглядом удаляющийся номерной знак: две буквы, сливающиеся в одну, девятку, семерку и шестерку. Хосок выжимает из своей малышки столько, сколько может, не жалеет ее совсем. Лишь бы быстрее, лишь бы подальше от того, что пробуждает внутри совершенно странные чувства. Ему это не нужно. Ему нужно убегать и спасаться, не тащить за собой человека-бомбу-замедленного-действия. Хосоку претит быть уязвимым. И к черту этого чокнутого блондина, к черту бабочку на его руке…

***

Юнги садится на свой рюкзак и облокачивается на фонарный столб. Затягивает туже завязки толстовки, чтобы холодный воздух не добрался до еще разгоряченного тела, обхватывает руками коленки и прижимает их плотнее к себе, прячет разбитый нос. Он не против побыть «Хатико», потому как искренне верит, что Хосок вернется за ним. Чувствует, что их приключение не оборвется так глупо на красивом аккорде. Шуга всегда был упрямым мальчиком, сколько Чимин его помнит. - А в прошлом году снег начал идти позже. Шуга видит напротив себя Чимина, почему-то теперь с волосами цвета каштана. На его челку медленно ложится первый в этом году снег.