Не/Зависимость

— Привет. Я Лина. Мне тридцать три. Я алкоголик. Я натягиваю до самых ногтей рукава старого свитера, изъеденного молью, но все еще хранящего аромат одеколона, принадлежащего бывшему мужу. Жесткая пряжа слегка колет мне подбородок, когда я втягиваю голову в плечи. Будь моя воля, я бы спряталась вся в этом свитере, словно в коконе, и там переждала бы свое превращение из алкоголички-гусеницы в прекрасную бабочку. Уловив усталое недовольство Тома, я поднимаю на него покрасневшие от слез глаза и тихо продолжаю: — Я не пью уже второй день. На мгновение в комнате воцаряется гнетущая тишина. Я сквозь свитер чувствую удивленные взгляды, прикованные к моей персоне. Все эти алкоголики, до этого бормочущие себе под нос, покачивающиеся на скрипучих стульях, чешущие свои сальные головы, неосознанно отбивающие ритм дрожащими ладонями, — все вдруг замирают и устремляют на меня взоры, словно на заговорившую статую. Тишина повисает всего на секунду, а вместе с ней словно замедляется время, и я успеваю вглядеться в повисшие пылинки в солнечных квадратах окна, скользнуть взглядом по пустому месту, на котором должен был сидеть Шеннон, ниже сползти на стуле, глубже зарыться в свитер. Звуки возвращаются так же внезапно, как исчезли, словно кто-то просто на секунду зажал мне уши, лишая возможности слышать. Возвращаются шлепки по бедрам влажными ладонями, скрип мебели, свист ветра в оконных щелях, чье-то удивленное цоканье. То ли мои зависимые собратья не впечатлены таким малым отрезком времени моей трезвости, то ли, напротив, не ожидали от меня такой стойкости. Даже Том удивленно вглядывается в меня бликами очков и взъерошивает выгоревшие кудри, не делая попыток направить беседу. Я вгрызаюсь в губу, сомневаясь, хватит ли у меня сил продолжать, но вкус крови, которую я слизываю языком, еще больше меня пугает. Я изо всех сил жалею, что вообще решилась заговорить. Мне хочется зажать уши ладонями и кричать, громко-громко кричать, чтобы разбились стекла в окнах и очках Тома, чтобы все они снова заткнулись, чтобы снова позволили мне оказаться в тишине. — Всем привет! Я опоздал? — Шеннон врывается в зал ураганом, органично вписываясь в какофонию звуков. Он расслабленно идет к своему месту, покручивая в пальцах телефон, у которого все еще не погас экран, словно Лето только окончил разговор. Теперь все взгляды прикованы к нему, но Шеннон к этому привык. Он лишь лучезарно улыбается никому конкретно и не очень торопится занять свой скрипучий стул. Это так не похоже на появление кого-то из нас. Опоздав, мы крадемся на место, словно воры в сумерках: неловко спотыкаясь, опасаясь пересечься взглядом хоть с кем-нибудь, пытаясь стать как можно более незаметным. Шеннон же ведет себя так, будто явился на вечеринку, устроенную в его честь. Его появление снова напоминает мне, как сильно Шеннон отличается от всех нас, насколько он независимый. — Мистер Лето… — укоризненно качает головой Том, когда Шеннон наконец опускается на свое место, скрывая мозолистое пятно стула, пустотой царапавшее мне глаза. — Извини, Том, — бросает Шеннон. — Лина, хочешь продолжить? — куратор вспоминает о своих обязанностях, и вновь все взгляды устремляются на меня. Я облизываю пересохшие губы и вяло мотаю головой. На сегодня с меня хватит откровений. Я не только не пила два дня, я в эти дни еще и не ела, и не спала. Лишь изредка выбиралась из плена кровати, оторвав взгляд от потолка, плелась на кухню и жадно глотала воду прямо из-под крана, пахнущую ржавчиной и дохлой рыбой. Два дня, стоило лишь мне на мгновение закрыть глаза, я вспоминала своих девочек и снова давилась слезами и выла во влажную подушку. «Мама?.. Мама…» — шептала мне тьма из каждого угла, из каждого закоулка квартиры: — «Мама!» Только сегодня утром, поймав в зеркале свое отражение и ужаснувшись, я набралась сил сварить крепкий кофе, словно оживляющий эликсир, но его бодрящее действие уже заканчивалось, меня снова окутывал легкий туман безразличия и апатии. Даже взгляд Шеннона, крадущийся по моему лицу из-за неизменных солнечных очков и козырька темной кепки, не в силах пробудить меня. Я не смотрю на него, зная, что увижу лишь отросшую щетину и мускулистые руки, по привычке сложенные на груди. Просто утыкаюсь носом в колючий ворот и позволяю жесткой пряже впитывать слезы. В груди неприятно ноют потревоженные раны, осколки сердца впиваются в легкие, от чего дышать становится все труднее. Я сама выпустила чудовищ, рассказав все Шеннону, и теперь они радостно вгрызаются во все тело сразу, вызывая боль в мышцах и ломоту в костях. Готова биться об заклад, что и выгляжу я так же паршиво, как себя чувствую. Я не принимаю душ и не чищу зубы уже два дня. По левую руку от меня что-то бубнит Абрахам и извивается всем гигантским телом, под которым совсем не видно стула. От его колыханий по залу разносится едкий запах пота, заставляя меня кутаться в свитер сильнее, несмотря на жару. Слова Абрахама не доносятся до моего сознания, но я вижу, как очки Тома пускают солнечных зайчиков, когда он кивает, подбадривая. Шеннон сидит так близко от куратора, что, стоит мне остановить взгляд на нем, боковым зрением я вижу надвинутую на глаза кепку, отросшую бороду, пересекающиеся прямые загорелых рук на белом фоне футболки, расслабленно вытянутые ноги и кричаще леопардовые тапочки, отбивающие медленный ритм на полу. После Абрахама слово берет Дженни, что-то восторженно пищащая почти на ультразвуке. Затем манерный Джейсон, беспрестанно цокающий языком. Темнокожая хохотушка Ванесса, резкий, грубоватый Эрик, Флинн, Саммер, Уильям, Рассел. То ближе, то дальше; то тише, то громче. Неясный, неразличимый для меня гул перелетает от одного к другому, словно мяч в детской игре. — Мистер Лето? — вопросительно обращается к Шеннону Том, и это первые слова, которые я могу различить, вычленить из общего гула. — О, нет, спасибо. Мне нечего сказать. Куратор не стал настаивать, и его слова снова слились для меня в неясное бормотание. Он как всегда подводит какие-то мифические итоги, втолковывает нам что-то мотивационное и заканчивает собрание на воодушевляющей ноте. Это я понимаю, только когда почти синхронно скрипят стулья, выпуская из плена алкоголиков, которые тут же слетаются к сладкому столу. Шипит газировка, шуршат пакеты, они смеются, давясь принесенными пирогами, а я не могу найти сил даже встать со стула. — Ты идешь? — Шеннон вырастает передо мной, заслоняя собой окно и солнечный свет, расчерченный на квадраты, и, не дождавшись от меня ответа, дергает меня за руку. Приходится встать. Разговаривать хочется еще меньше, чем двигаться. — Выглядишь паршиво, — он наконец снимает очки, словно надеясь, что это их затемненные стекла делают меня такой уродиной. Я стою так, как он меня поставил. Мне все равно, что он говорит и что делает. Дышать все сложнее, и я с огромным трудом разлепляю губы, чтоб захватить как можно больше воздуха. — Лина, ты меня слышишь? — кажется, мне удалось его озадачить, потому что он щелкает пальцами перед моим носом, проверяя реакцию. Я не могу сфокусировать взгляд, поэтому не реагирую. Мне все равно. Лишь когда он вдруг отвешивает мне звонкую оплеуху, я обиженно шиплю: — Совсем охренел?! Но вместо с болью от удара до меня доходит и едкий запах нашатыря, и я начинаю понимать. Сквозь рассеивающийся туман, я осознаю, что лежу на полу, голову удобно устроив на коленях Шеннона, и его штаны мягче, чем подушки в моем доме. Кажется, он меня не бил, а приводил в чувство. В пользу этой версии говорят и склоненные надо мной головы собратьев по алкоголизму, в чьих глазах отстраненное участие и вялое сочувствие. — Да разойдитесь вы! — командует Том. — Ей нужен воздух. Лина, ты как? — Нормально, — я делаю попытку встать, но Шеннон властно укладывает меня обратно. — Не двигайся. Ты потеряла сознание и ударилась головой о пол. Лучше немного отдохни. Не то чтобы я сильно возражала против того, чтобы еще поваляться на его коленках, но любопытные взгляды алкоголиков меня раздражали. — Я в порядке! — в подтверждение своих слов выпиваю стакан газировки, хоть совсем не чувствую ее вкуса. Впрочем, после ударной дозы сахара мне действительно становится лучше. Том нехотя помогает мне встать, взволнованно качая головой: — Лина… — Я присмотрю за ней. С Шенноном куратор не спорит, и тот бережно берет меня под руку, выводя на улицу. Там я ненадолго приваливаюсь к дереву, пока мой спаситель ловит такси. В машине мы не разговариваем. Я просто закрываю глаза, но не даю темноте себя поглотить, чувствуя тепло руки Шеннона сбоку. Только когда мы оказываемся в квартире, Шеннон тихо интересуется: — Лина, ты точно в порядке? — В полном. Что я еще могу ему ответить? Для меня это действительно порядок. Большего я все равно не смогу. Я и так уже впустила Шеннона в свою жизнь дальше, чем следовало. — Ты можешь идти, — я опускаюсь на диван. — Спасибо, что проводил. Ответом мне служит лишь тишина, и я должна была бы радоваться, что он ушел, что оставил меня одну, как я и хотела, но с его уходом становится пусто и тоскливо. Я утыкаюсь лицом в подушку и громко кричу, раздирая горло. Я привыкла кричать так, что меня никто не слышит. — Так и знал, что ты врешь. Я не оборачиваюсь, не встаю, продолжаю лежать лицом вниз и задыхаться. Но я улыбаюсь. Улыбаюсь, потому что он не ушел. — Ты хотя бы что-нибудь ела в эти дни? — Шеннон разворачивает меня к себе, и я вижу его теплый взволнованный взгляд. Почему ему не все равно? Почему он все еще здесь? Я сажусь и поджимаю ноги, чтобы он тоже сел. — Нет. — Только кофе? — Только кофе. — Воду давно отключили? — Утром еще была. Наверное, вырубили за неуплату. Мама на меня все еще зла. Я отвечаю словно робот с заторможенной программой. Чуть дольше чем следует думаю над ответами, чуть медленней произношу слова. Зато говорю честно: вранье потребовало бы от меня слишком много сил. Шеннон вздыхает, морща лоб, а потом снова поднимает меня на ноги: — Пойдем. Я послушно следую за ним, машинально закрываю дверь на два оборота, сую ключ в задний карман джинсов, пересчитываю ступеньки дробью чуть медленней, чем он, жду, пока он снова остановит такси, забираюсь в удушливо пахнущий кокосом салон и только потом тихо спрашиваю: — Куда? Шеннон отвечает так же тихо: — Ко мне. Мне, в общем-то, все равно, но какая-то часть меня, та, что гадала, почему он просто не бросит меня как все, не оставит меня умирать, та, что мерзла после его ухода, что не хотела, чтобы он уходил, эта часть интересуется еще тише: — Зачем тебе это, Шеннон Лето? Зачем тебе я? Он долго вглядывается в окно, демонстрируя мне беззащитно открытую шею с созвездием родинок, а потом поворачивается, невидимый за кепкой и очками. — Не знаю. Что ж, по крайней мере честно.