Не/Зависимость

Всю ночь мне снятся призраки. Они притворяются живыми детьми, заливаясь смехом, дробящим мой мозг жгучей болью, но стоит мне протянуть к ним руку — растворяются, тают дымкой, сковывая на прощание мое сердце льдом. Призраки наполняют мой сон алой краской вины, стекающей по стенам кровавыми потеками, и серо-желтыми оттенками алкогольной тошноты. Во сне я силюсь разомкнуть губы и вымолить прощение у них, тающих, стоит мне лишь сфокусировать на них взгляд. Призраков гораздо больше, чем два, здесь все, чьи жизни я поломала: мой бедный муж, моя мать, мистер и миссис Монтгомери, их долгожданный сын Йен, мои крошки Хлоя и Зоуи и маленький Йен. Я — причина всех их несчастий. Я давлюсь слезами, задыхаюсь от невозможности попросить у них прощения, сказать им, что ненавижу себя больше, чем они могут себе представить. И просыпаюсь. Лицо мокрое от слез, в горле ком, способный вызвать снежную лавину повышенной опасности, мышцы всего тела непроизвольно сокращаются, заставляя меня то и дело дергаться, как от удара током. Я стараюсь дышать глубоко и ровно, следя глазами за солнечными зайчиками на потрескавшемся потолке, но в ушах все еще звенят детские крики, и дыхание перебивается всхлипами. Я никогда не смогу забыть их, никогда не стану нормальной, не смогу жить обычной жизнью. От того, что я рассказала все Шеннону, мне не стало легче. Его сочувствие не заполнило яму, в которую я сама себя сбросила, осудив на вечную ненависть. Ничто ее не заполнит. Я всегда буду винить себя и всегда буду пытаться заглушить вину алкоголем. Иначе мне просто не выжить. Я утираю слезы дрожащей рукой и выбираюсь из постели. Я не помню, как оказалась под одеялом, как раздевалась и укладывалась в кровать. Выпитая под мой рассказ бутылка виски смазывает все воспоминания широкими мазками слез. Я даже не знаю, сама ли раздевалась или мне помог Шеннон. Он был так чуток и внимателен вчера. Я помню его взгляд, подсвеченный янтарем уличных фонарей. Ясный и понимающий взгляд, в котором не было того, что я больше всего боялась увидеть — жалости. В нем было понимание, сочувствие, сопереживание. Но я готова поклясться, что Шеннону не стало меня жалко. Он обнаруживается в гостиной на привычном ему уже диване. Среди устроенного мной беспорядка диван кажется островком спокойствия и сонно-бородатой безмятежности. Крупные мускулистые руки поверх одеяла в мелкий цветочек смотрятся почти так же нелепо, как дикий волк в кукольной колясочке. Но Шеннона это, судя по всему, ничуть не смущает. Он сладко спит, улыбаясь чему-то во сне. Так разительно отличающийся от меня, проснувшейся в слезах с чувством ненависти к себе и своему существованию. Такой независимый, черт бы его побрал! Оторвавшись от созерцания спящего Шеннона, я обвожу взглядом поле боя гостиной. Среди мусора и осколков я надеюсь увидеть одно: бутылку виски, недопитую вчера. Я как коршун кружу около дивана, на котором мы вчера сидели, а сейчас мирно посапывает во сне Шеннон. Она должна быть здесь. Там должно хоть что-то остаться. — Что ты делаешь? — негромко интересуется Шеннон, когда я, в отчаянной попытке найти бутылку, приподнимаю его одеяло. — Ищу остатки выпивки. Он приподнимается на диване, заставив одеяло сползти по голой груди, и трет руками лицо, вздыхая: — Их нет. Мы вчера допили все. — Черт! — вырывается у меня. — Ладно, я схожу в магазин. — Лина, тебе не нужно, — Шеннон уверенно хватает меня за руку и бережно усаживает рядом с собой. — Тебе не нужно это. Алкоголь, — поясняет он, видя непонимание в моих глазах. Я горько усмехаюсь: — Ты так и не понял. Ты так ничего и не понял. Разочарование затапливает меня, грозясь прорваться наружу слезами. Он так и не понял, почему я пью. Весь мой рассказ, вырванный из меня вместе с клочьями сердца, так и не объяснил ему причин моей зависимости. Ведь это не его преследуют призраки прошлого, не он живет с мыслью, что он убийца, не ему пришлось хоронить собственноручно убитого ребенка. А ведь вчера мне показалось… — Лина, я понимаю, — говорит он, осторожно сжимая мои трясущиеся ладони. — Честное слово, понимаю. Я сам пью уже много лет. Не так, как ты, конечно, — он смущенно потирает затылок, приглаживая встопорщенные подушкой волосы. — Но я знаю, что такое быть зависимым. Знаю, каково это, просыпаться с мыслью, что ты не проживешь без выпивки этих суток, что у тебя просто не хватит на это сил. Но у каждого из нас есть необходимые силы, Лина, поверь мне. А в тебе их больше, чем в любом из людей, которых я встречал. Я вижу силу в глубине твоих глаз. После всего, что с тобой случилось, ты имела право сдаться, взять паузу, опуститься на дно и набраться сил для нового рывка на поверхность. Но пришло время возвращаться к жизни. Ты не можешь изменить прошлого, Лина, и то, что случилось, уже не исправить. Но твое будущее в твоих руках. Его слова, до тошноты искренние и до занудства правильные, отказывались мной восприниматься. Я слышала подобное сотни раз: от матери, Тома, мужа — но это были всего лишь слова. Никто так и не смог объяснить мне, где взять силы, чтобы жить снова, чтобы не просыпаться от душащих кошмаров, чтобы перестать убивать себя чудовищным чувством вины, чтобы заглушить в голове звуки сминаемого автомобильного железа, выстрелов и отзвуки детских криков. Никто так и не смог указать мне выход из этого кошмара, а сама я его не нашла. Глупо надеяться, что Шеннону удастся вернуть меня к жизни. Я с насмешкой смотрю в его глаза: — Говоришь, как моя мамочка. Но ты не она, и я не нуждаюсь в твоих нотациях. Я уже большая девочка, Шеннон. Если бы у меня были силы не пить, мы бы даже не познакомились. Так что избавь меня от своих нравоучений, тем более, что ты не первый, кто пытается меня вразумить. — Лина… — Не утруждай себя разговорами, Шеннон. Думаю, тебе пора домой, — я поднимаюсь с дивана и позорно прячусь в ванной. Умывание ледяной водой не занимает много времени, но когда я возвращаюсь в гостиную, Шеннона в ней уже нет. О его недавнем присутствии напоминает лишь вмятина в диване и постельное белье, все еще хранящее тепло его кожи, в чем я убеждаюсь, касаясь пальцами подушки. Что ж, хорошо, что он ушел, хоть квартира и кажется особенно пустой в его отсутствие. Я пытаюсь найти в себе силы, о которых говорил Шеннон, чтобы для начала навести порядок в квартире, выглядящей так, словно по ней прошелся ураган. Крупы вперемешку со стеклом я сметаю сразу в мусорку, хотя меня и гложет мысль, что, судя по ссорам с мамой и Шенноном, есть мне в ближайшие дни будет нечего. Кое-какие из уцелевших овощей я тщательно мою и вновь складываю в опустевший холодильник. Но самым приятным подарком оказывается найденная в шкафчике пачка кофе, видимо, принесенная Шенноном. Что ж, одна зависимость у него точно есть. Покончив с уборкой, я варю кофе в маленькой кастрюле. Насыщенный запах стелется по кухне, окутывая меня успокаивающим теплом. Горелые нотки аромата жареных зерен оседают на языке горечью, не смягченной отсутствующим сахаром. Кофе бодрит и одновременно успокаивает дрожь пальцев. Даже нервный тик ресниц, мучивший меня с самого пробуждения, затихает. И страстное желание облегчить себе утро алкоголем тихо отступает, подавляемое кофейной страстностью. Заряженная кофейной бодростью, я даже решаюсь выбраться на улицу. Похоже, недавно на город обрушился дождь, и его отголоски все еще волнуют неглубокие лужи волнистой рябью. Запах свежести оседает на мне, смешиваясь с ароматом кофе, окончательно прогоняя мою головную боль. Потоки воды громко журчат, срываясь в стоки крошечными водопадами. Автомобили то и дело взметают в воздух веер грязных брызг. Дома, деревья, машины, даже люди — все кажется особенно отчетливым, как бывает после мощного ливня. Редкие прохожие не торопятся выбираться из-под зонтов, и я чувствую себя одиноким сорняком среди экзотических ярких цветов. Я не знаю, куда иду, преодолевая квартал за кварталом, и лишь оказавшись перед высоким кованым забором понимаю, что слова Шеннона все-таки пробили мою ледяную броню. За оградой стайка школьников в клетчатой форме с вышитыми монограммами на кармашках серых пиджаков столпились в кучу и щебетали громче осевших на мокрых ветвях птиц. Они чуть расступились, выглянувшее наконец солнце сверкнуло, отражаясь от хромированной стали, и я зажала рот рукой, сдерживая рвущуюся наружу боль. Прямо в центре маленькой кучи школьников — улыбающаяся девочка с темными волосами, собранными в два высоких хвоста. Моя Зоуи. Она всегда была в центре внимания, затмевая более тихую и скромную сестру, всегда играла главные роли в утренниках в детском саду, танцевала главные партии в балетной школе, пока я не лишила ее такой возможности. Я смотрю на нее сквозь решетку школьного забора и глотаю рвущиеся наружу рыдания. — Ма…мама? — тихий голос, полный извиняющегося неверия, заставляет меня обернуться. Я не знаю, что ей ответить, и лишь смотрю на свою повзрослевшую крошку. На лице Хлои нет той жизнерадостной улыбки, что у ее сестры. Она сверлит меня недоверчивым взглядом, словно запуганный дикий зверек, и кусает губы. Она изучает меня так же, как я ее. Но если я радуюсь ее изменениям, то она вряд ли рада меня видеть. Ее темные волосы заплетены в простую косу, рюкзак оттягивает плечи вниз, и она то и дело поправляет его, не сводя с меня глаз. Не по-детски серьезных глаз, полных обид и разочарований. В них все пролитые из-за меня слезы, все бессонные ночи, проведенные с моей фотографией под подушкой, все письма, адресованные мне, но так и не отправленные. В ее глазах все то, из-за чего она меня никогда не простит. Так и не проронив больше ни слова, Хлоя разворачивается и быстрым шагом уходит к сестре, тоже отделяясь от меня высоким забором. Я наконец позволяю слезам вырваться и, развернувшись в другую сторону, бреду в дом, где меня никто не ждет.