Не/Зависимость

Серые стены, серая гравийная дорожка среди пыльной серой зелени, серый блеск глади бассейна под серым облачным небом. Ни за что бы не подумала, что у вызывающе яркого Шеннона может быть такой серый дом. Зато я впишусь сюда просто идеально. Впрочем, внутренняя обстановка разительно отличается от внешней, здесь либо поработал дизайнер, либо у мистера Лето безупречный вкус. Ни одной лишней детали, ни одного стула поставленного невпопад, ни одной картины, которая бы просто дырку на обоях закрывала. Все там, где должно быть: раскрытая на середине книга обложкой вверх на журнальном столике, очки для чтения, поблескивающие рядом, ряд черепов на синем кресле, галерея суккулентов у огромного окна, кожаное кресло с заклепками у камина, — сдвинешь любую из вещей хоть на миллиметр, и гармония нарушится. — Сначала перекусишь или в душ? — Шеннон вдруг смущенно морщит нос. Я делаю выбор в пользу душа. Мне кажется, ему нужно дать прийти в себя. Как и мне. — Это будет твоя спальня, — он распахивает одну из дверей на втором этаже. — Моя сразу за ней, так что я буду рядом, если вдруг понадоблюсь. В шкафу чистые полотенца. Зубные щетки в верхнем ящичке в ванной. Иди, а я найду тебе что-нибудь из одежды. Его голос доносится до меня словно с опозданием, как будто я уже стою под мощным душем, и вода заглушает реальность. Не произнося ни слова, я делаю, что он велит. Двигаюсь на автомате, и мои рваные и хаотичные движения напоминают шарнирную куклу. Раздеться, распустить волосы, включить воду, зайти в душевую кабинку, — каждое из действий отнимает несколько минут моей жизни. Особенно зеркало. Я рассматриваю свое серое лицо и пытаюсь понять: почему я? Почему не Саммер, не Ванесса, не Дженни. Почему он выбрал меня? Из душа я выхожу, когда Шеннон осторожно скребется в дверь и интересуется моим состоянием. Отвечаю, что я в порядке и заворачиваюсь в большое пушистое полотенце. Он встречает меня протяжным вздохом и силится не смотреть на мои выпирающие ключицы дольше, чем того позволяют правила приличия. — Я нашел тебе лосины, а сверху можешь надеть мою футболку, — Шеннон кивает на одежду, сложенную на краю просторной кровати, занимающей едва ли не все пространство комнаты. — Я жду тебя внизу, на кухне. За ним закрывается дверь, а меня одолевает ощущение, что ему еще не было более неловко рядом со мной, чем сейчас. Наверное он думает, что в ответе за меня, как за тех, кого приручил. Мои мысли отрывочны и хаотичны, они скачут от поведения Шеннона к вещам на кровати, потом к утреннему обмороку и к запаху кофе с кухни. Я пытаюсь уцепиться за какую-нибудь из них, но они ускользают, словно веревка воздушного шарика из онемевших пальцев. От попыток сосредоточиться накатывает тошнота и заметно кружится голова, сливая крупный рисунок на обоях в тонкие линии. Черные легинсы, наверняка забытые кем-то из подруг Шеннона, приходятся мне в пору. Хорошо, что я истощала почти до модельного состояния. На кровати находится еще и топ, поверх которого я надеваю серую футболку Шеннона. ALCOHOL CAFFEINE NICOTINE Как иронично. Шеннон хозяйничает на кухне, пританцовывая в такт громкой музыке, льющейся из невидимых динамиков. На плите что-то торжественно булькает, изредка оседая на белой столешнице яркими пятнами. В проигрышах он отпивает вино из бокала на тонкой ножке, подпевает слово-другое, когда начинается припев, и смотрится так органично, что мне не хочется нарушать это. — Это гамбо, — говорит он не оборачиваясь, словно учуяв меня спиной. — У тебя нет аллергии на морепродукты? Я прислоняюсь плечом к вибрирующей прохладе холодильника. — Нет. Только на арахис. Его первая неловкость, казалось, прошла, он превратился в гостеприимного улыбчивого хозяина дома, но после моего появления танцы прекратились, и в его взгляде, брошенном в мою сторону, читалось сомнение. Это не улучшало мое состояние, и я почувствовала бы себя не в своей тарелке, если бы была способна чувствовать. — Шеннон, ты не обязан… Просто скажи и я уйду. Это не твоя проблема и не тебе ее решать. Я уйду, — я все пытаюсь сформулировать какую-то очень важную мысль, но каждая буква будто весит целую тонну, которую мне приходится ворочать, чтобы сказать хоть что-то. Он поставил на стол дымящиеся тарелки с гамбо и немного резко ответил: — Не уйдешь. Я так решил. И больше мы к этому не возвращаемся. Ты сейчас поешь, отдохнешь, а завтра — и только завтра — мы подумаем, как быть дальше. Я была слишком безвольной, чтобы спорить, к тому же похлебка пахла так одуряюще вкусно, что мой желудок жалобно заурчал. Моего аппетита хватает на три ложки. Еще две я глотаю по инерции. Шестую и седьмую впихиваю в себя только из уважения к кулинарному таланту Шеннона. — Тебе нужно поесть, Лина, — Шеннон выразительно смотрит в мою почти полную тарелку, в которой я вяло болтаю ложкой, изображая ужин. Я виновато вздыхаю: — Я благодарна за твою заботу, Шеннон, правда. Я не понимаю ее причин, но я благодарна. — Считаешь, что для просто человеческого участия непременно нужны причины? — У всего есть свои причины. У моих поступков они есть и у твоих тоже. Он на секунду задумчиво морщит лоб, а после улыбается и поднимается из-за стола. — Ладно, — говорит он через плечо. — Не хочешь есть — не ешь, но от моего кофе еще никто не отказывался. Его кофе и впрямь идеален. Он растекается по венам горчащим допингом, касается каждого рецептора изнутри, и я буквально чувствую, как обновляется связь с извилинами мозга, как оживает каждая клеточка тела. Черный и крепкий, лишенный даже намека на мягкость сахара, он действует словно топливо для моего сознания. Кофе не просто пробуждает, он воскрешает. — Шеннон, — произношу я, еще не до конца сформулировав мысль в голове. Он вскидывает на меня взгляд поверх чашки с кофе, и в этот момент его глаза одного с напитком цвета. Грозно черные, с легкими отблесками кофейной пенки, абсолютно бездонные. Он словно уже знает, о чем я хочу спросить, даже лучше, чем я сама. — Почему ты пьешь? Ты ведь не такой как я. Не такой как любой из нас. Ты независимый. Он улыбается горькой улыбкой. — Ты ведь не знаешь меня, Лина. Думаешь, что понимаешь? Считаешь, что чувствуешь меня? Хочешь узнать мою историю? Он берет паузу, затягиваясь сигаретой и на мгновение пряча глаза за завесой дыма, ждет, пока я последую его примеру, одним глотком допивает кофе и продолжает, обращаясь не ко мне, а словно к кому-то третьему, кто прячется в струе сигаретного дыма. — В моей жизни были вещи и похуже алкоголя. Я был наркоманом, воровал, почти даже стал главарем в банде и был довольно известен в определенных кругах. Это было еще до всего…до группы, до славы, даже до Джареда. Брат тогда был занят тем, что строил свою жизнь, а я тем, что разрушал свою. — Очередная затяжка, выдох, и хрипотца в голосе усиливается. — Мы угоняли машины, перебивали номера и перегоняли их в другой штат. Мы толкали крэк и выбивали деньги из должников. Я владел битой почти так же хорошо, как сейчас владею барабанными палочками. Хруст костей и бульканье крови в сломанных носах, скрежет металла и звон стекла были саундтреками почти каждого моего дня. Меня едва не посадили несколько раз, но не сумели собрать достаточно улик. Крэковые наркоманы долго не живут, знаешь ли. На этот раз пауза затягивается, но я не жалею, что затеяла этот разговор. Что-то подсказывает, что ему это нужнее, чем мне. Все, что копилось в нем годами, все тайны, бережно хранимые под маской независимости, выдыхаются сейчас вместе с дымом. Он молча варит себе новую порцию кофе, неаккуратно сломав сигарету в пепельнице. Пепел ссыпается на столешницу, и я завороженно наблюдаю, как он неохотно перекатывается по столу, гонимый порывами ветра из приоткрытого окна. А после перевожу взгляд на напряженную спину Шеннона. Вытатуированное между лопатками западное полушарие выглядывает из-под майки частичкой Гренландии. Я смотрю на него и чувствую, как по моим собственным лопаткам крадется холод. Я видела крэковых наркоманов. Они напоминают загнанных зверей в смертельной ловушке. Наркотик вцепляется в горло практически мгновенно, сжимает стальные челюсти с садисткой нежностью, заставляя чувствовать небывалую эйфорию. И полностью завладевает жизнью. Хватка зубов крепнет, ломка пожирает изнутри, а подарок в виде кайфа становится все меньше и короче. — Больше всего в тот момент жизни я мечтал о двух вещах: снова поймать кайф и сдохнуть, — а получил то, чего не заслуживал. Я получил ее. Ее младшая сестра была наркоманкой, и она пришла за новой дозой для нее, когда та загибалась. Наверное, для нее это было любовью с первого взгляда, а для меня лишь забавным развлечением. Маленькая, звонкая, смешная, она, как и ты, видела во мне независимость. Она твердила о моей внутренней силе, хотя вся сила мира была сосредоточена в ней. Я был слабым, был трусом и откровенным мерзавцем. Я таскал крэк ее сестре, пока она боролась за ее спасение. У наркотиков вообще сложно выиграть, она же сражалась с крэком сразу за двоих. — Рассказ давался Шеннону все тяжелее. Память давила на плечи, заставляя горбиться, сбивала дыхание, иссушивала губы, заставляя нервно скользить по ним языком. Пальцы бессознательно домучивали останки сигарет в пепельнице. — Ее сестра повесилась в ванной, пока я перегонял очередную тачку. Меня не было около недели, и к моменту, когда я вернулся, она плотно сидела на крэке. Мы прошли все круги ада. Вместе. Мы пытались бороться: запирались дома, обращались в клиники, сбегали в глухие леса, но если я действительно хотел выбраться, то ее сила будто бы умерла вместе с сестрой. Она считала, что тянет меня вниз, хотя это я был камнем на ее шее. Она ушла от меня ночью. Пока я крошил зубы от безысходной боли во время ломки, воя в подушку, она просто вышла в открытое окно кухни. Потом врачи сказали, что она была жива еще несколько часов, пока окончательно не истекла кровью, и что если бы хоть кто-то обратил внимание на ее стоны… Но это был не самый благопристойный район, стоны и крики там никого не удивляли уже давно. Да, думаю, она и не звала на помощь. — Шеннон выпускает воздух сквозь плотно сжатые зубы. Я чувствую его боль словно свою собственную. — Я перебрался к брату, избавился от зависимости, начал все с чистого листа. Я добился многого, многое преодолел, но иногда она мне снится, и тогда я пью. Не чтобы заглушить боль и стереть ее образ, нет. Напротив, я пью, чтобы сделать его ярче. Я все еще по ней скучаю. Каждый из нас прячет под столом свои дрожащие пальцы и болью вины кормит своих внутренних монстров. Тягостное, тягучее, тоскливое молчание оседает в комнате прахом истлевших воспоминаний.