Как ясный сокол плакучую иву спасал

Сон в кручине, что корабль в пучине. Вот и Касьяну виделось, что висит он над тёмной пропастью, цепляется за ивовые корни, и под его тяжестью деревце клонит вперёд. А ещё, будто в ветвях спит огромный древний змей, обвил кольцами, да так и замер, будто окаменел. Ещё немного и рухнут все втроём. Листья колышутся на ветру и отчётливо слышно в их трепете: «Касьян, Касьянушка». «Ванечка, – вспомнил Касьян и решил, что не станет тянуть его за собой, – молодой ещё, пускай живёт». Только хотел руки разжать, как увидел, что древний змей соскользнул с ветвей и стал падать в пропасть. «Не разжимай рук, не отпускай! Умру я без тебя!» всплыло откуда-то из памяти, и Касьян вдруг понял, что это – Георгий, непутёвый племянник Савелия Всеволодовича Тугарина. Только и успел, что ухватить бедового аспида за самый кончик хвоста, прежде чем тот в пропасть бухнулся. Поглядел Касьян вниз, а его рука под тяжестью аспида Георгия растянулась бесконечной лентой, так что кисть сделалась практически неразличимой. Поглядел вверх, а там лишь сизый туман клубится. И стало вдруг на душе безрадостно, тоскливо. Опадала, кружась, серебристо-зелёная листва и пахло тленом, будто сама смерть касалась сухими костлявыми пальцами всего, до чего дотягивался взор. Касьян знал, что если разобьётся спящий аспид, не будет тогда жизни ни Касьяну, ни Ванечке, ни всему Хорскому княжеству. Беда случится страшная. Словно в подтверждение его мыслей завертелся неподалёку чёрный смерч, за считанные мгновения вырос от земли до самых небес и двинулся на Касьяна. Тот стиснул зубы, изо всех сил напряг онемевшую от непомерной тяжести руку, дёрнул Георгия вверх и вдруг проснулся. Как будто из морока вынырнул, сердце глухо ломилось наружу, простыня взмокла от пота. Хлопнула раскрытая форточка, и до Касьяна донёсся протяжный птичий крик. «Крачун!» – с ужасом понял он. Схватил холщовую хозяйственную сумку и как был, в одних кальсонах, бросился в сад. В небе, широко расправив крылья, парила хищная птица. Видать приметила себе завтрак в лице аспида Георгия и теперь, примеряясь, кружила. – Георгий! – шумел Касьян, пока со всех ног бежал к деревцу. – Георгий! А крачун, уже нацелившись на добычу, замер на одном месте и не спеша помахивал своими огромными крыльями. – Георгий! Спускайся сейчас же! Спускайся, кому говорю! Лезь в сумку, не выделывайся! – вопил полуголый Касьян, подпрыгивая вокруг ивы и размахивая цветастой хозяйственной сумкой. Со стороны сцена выглядела презабавно. Змейка задумчиво смотрела на смешного человека, покачивалась из стороны в сторону, показывала язык, но с места не двигалась. «Ах, была не была», – подумал Касьян и протянул к аспиду руки. Георгий ткнулся в Касьянову ладонь, подумал и всё же решил сменить свою дислокацию с ненадёжных ивовых ветвей на крепкую Касьянову шею, обвился вокруг дважды и положил плоскую голову на богатырское плечо. Крачун же увидел, что упустил добычу, да и полетел прочь, а Касьян вернулся в дом. Попробовал избавиться от пригревшегося на нём Георгия, но тот отказался покинуть уютное местечко. При всех попытках снять его с шеи шипел и туже сжимал кольца. В конце концов Касьян махнул на него рукой, надел рубаху со свободным воротом и решил не тревожить и без того нервного змея. Оккупант был на диво необременительный. Вес свой по телу распределял равномерно, центр тяжести не смещал, движений не стеснял и вообще вёл себя вполне скромно. Единственное неудобство возникло, когда пришлось нужду справлять. Касьян долго конфузился и не знал, как ему быть. Мочиться с Георгием на шее было неловко, но, в конце концов, физиология победила. Разум подсказал, что лопнувший мочевой пузырь нанесёт больший урон, чем глупая стеснительность. Для порядка велел Георгию закрыть глаза и отвернуться, конечно же, змей его проигнорировал. Да делать было нечего, почертыхался немного, управился и пошёл завтрак готовить. Нужно было подкрепиться и обдумать план дальнейших действий. – Что делать-то будем, Георгий? – обратился Касьян к мирно дрыхнущему аспиду. – Зелье отворотное не сработало. Скоро тебя хватятся, а искать-то ведь ко мне придут. Что я Савелию Всеволодовичу скажу? Я и так у него кругом виноватый. Слушай, будь человеком! Давай поговорим, а? Георгий немного пошевелился, чуть расслабил кольца и теперь, пристроив голову поближе к Касьяновой шее, приглашением принять участие в разговоре пренебрёг, как, впрочем, и вернуться в человеческий облик. – Кстати, мне на работу собираться надо. Отпуска мне никто не давал, а как я в таком виде пойду? Имей совесть, в конце концов! – снова попробовал пристыдить аспида Касьян. – От меня же люди шарахаться станут! Георгий поднял голову и настороженно высунул язык, мол, обижаешь, неужели я такой страшный? А потом обвился потуже, вроде как хотел сказать «дудки, не слезу, мне и здесь хорошо», и спрятал голову под локон, что у Касьяна из хвоста выбился. – Сам понимаешь, не всем гады ползучие по вкусу приходятся, – продолжил Касьян и примирительно погладил змея. – Горе неразумное, что же мне с тобой делать-то? Злости на аспида отчего-то и в помине не было. Хоть и змей, а такой трогательный и милый. Поэтому насильничать над ним и запирать его в сундук у Касьяна просто рука не поднялась. Оставлять без присмотра тоже не решился, спросят-то в итоге всё равно с него. – Ладно, не переживай. Лежи смирно и не вздумай кусаться. Съездим в контору, переговорим с шефом, – здраво рассудил Касьян, – а потом отвезу тебя домой к Савелию Всеволодовичу. А то ещё и пропажу твою на меня спишут. Пока горе-жених пил утренний кофе и беседовал со своим суженым, небольшой отряд дружинников во главе с самим воеводой Ильёй Никитичем Муромовым окружил загородное имение господина Петрухина. Четверо молодцев караулили с чёрного хода, по двое рассредоточились по периметру и ещё двое во главе с воеводой приготовились брать преступника у парадной двери. Молодцы на случай сопротивления подняли штыки, а воевода позвонил в колокольчик, сложил руки на груди и принялся ждать. Через минуту дверь распахнулась, и в проёме показался Касьян с кружкой кофе в руке и шипящим змеем вместо шарфа на шее. – Илья Никитич… э, доброе утро, – насторожился Касьян, которого визит воеводы вместе с дружиной с утра пораньше навёл на не самые приятные мысли. Уж больно официально держался дальний родственник. – Что-то случилось? Воевода сделал шаг назад, подальше от злобствующего аспида, который приветствовал незваных гостей шипением и раскрытой пастью, демонстрируя ядовитые клыки. – Ты арестован, Касьян. Предлагаю тебе по-хорошему – сдайся.

***

Князь Красимир Бессмертный стоял на смотровой площадке крепостного замка, ещё в незапамятные времена построенного у южных границ Хорского княжества, смотрел на свои владения и думал о насущных государственных делах. За его спиной, словно тёмные крылья, бился на ветру длинный кожаный плащ. Красные глаза альбиноса полыхали огнём, белоснежные волосы, собранные в высокий хвост, эффектно развевались. Сюда бы живописца Редькина, уж он-то бы запечатлел князя во всей красе. Красимир будто проснулся от долгого двухлетнего сна и теперь всей душой жаждал деятельности. Еле сдерживался, чтобы не обернуться чёрным смерчем и не отправиться крушить врага сам, лично. От нетерпения сжимал кулаки и скрипел зубами. Шутка ли? Два года, словно в мороке, словно в забытьи. И вот сонную безмятежность Хорского княжества, которым Красимир правил уже без малого триста лет, враз нарушили несколько из ряда вон выходящих событий. Событие первое: ночью лихая банда из трёх грабителей опустошила княжескую казну в центральном хранилище. Из сокровищницы вынесли двадцать пять пудовых мешков с золотом и все драгоценные камни. Охрану усыпили, защитные заклятья восьмидесятого уровня надёжности сняли да ещё и записку глумливую оставили: «Казна требуется на благое дело. Изъятие одобрено финансовым аналитиком первой категории К.Г. Петрухиным, человеком воистину достойным, который не чета князю Красимиру Бессмертному, жадине и ловеласу…» Далее следовала карикатура на князя, где нос был крючком, уши торчком и стрелочки с обидными подписями «Старый ловелас» и «Жадина-говядина». Красимир не знал, что его разозлило больше: пропавшая казна, дурацкий рисунок, не имевший ничего общего с реальностью, или оскорбительные намёки. Сокровищница всегда была его больным местом, не успеешь наполнить, как снова пусто. То сапоги у дружины прохудились, то пир какой-нибудь требуется организовать для встречи иноземной делегации. А уж про любовные похождения в последние два года он и вовсе думать забыл. Также в записке упоминалось, что грабители действовали не только с одобрения финансового аналитика Петрухина, но и от имени всех обиженных, униженных и обездоленных, революционного кружка, кратко именовавшего себя ОУО. От имени всех ОУО стояло три подписи: Жабин, Чертан и Кутькин. Событие второе: утром представители от леших и кикимор доставили князю Красимиру декларацию об объявлении суверенитета земель Заповедных Болот и Лесов и выходе их из состава Хорского княжества. В этот откровенный бунт сепаратистские настроения, давно витавшие среди Хорских меньшинств, вылились особенно не ко времени. Именно сегодня у князя был намечен приём посла Басурмании на тему разработки торфа и передачи Заповедных Болот на осушение. Кикимор давно нужно было отправить в специально подготовленные для них резервации. Но решить этот вопрос князь хотел мирно, без бунта. Теперь об этом можно было забыть. Событие третье: предстоящая женитьба Георгия Тугарина – наследника одной из самых состоятельных семей Хорского княжества. Составить счастье Георгию собирался не кто иной, как вышеупомянутый Касьян Гордеевич Петрухин, человек достойный, не то что князь, как следовало из записки. Известие о предстоящей свадьбе было напечатано на обложке «Хорского вестника». Там же красовалась цветная картинка, на которой счастливая пара обнималась, позируя на фоне расправившего крылья эффектного чёрного дракона. Георгий выглядел таким юным и прекрасным, что у князя защемило сердце. Именно эта последняя новость окончательно вывела Красимира из себя. Чувствовать себя отвергнутым оказалось слишком больно. Его, князя Хорского из рода Бессмертных, отшил зелёный мальчишка! Пока Георгий сидел тихо и не кричал о своём счастье направо и налево, Красимир ещё мог смириться, но известие о свадьбе подействовало на него, как красная тряпка на быка. Если не мне – значит никому, решил Красимир. Потому что – князь он, в конце концов, или кто? С утра Красимир вызвал к себе воеводу и объявил, что вводит чрезвычайное положение в княжестве. Велел: во-первых, доставить господина Петрухина к нему на допрос; во-вторых, подготовить войска для подавления бунта в Заповедных Лесах и Болотах; в-третьих, найти бандитов, которые обчистили казну и отправить на дыбу, чтобы другим неповадно было; в-четвёртых, найти и обезвредить заговорщиков, именующих себя ОУО, ибо дело начинало пахнуть государственным переворотом. Всякие намёки на народную революцию князь предпочитал душить на корню. Мировая общественность пробовала ставить это князю в укор, что он-де – тиран и узурпатор, но Красимир только пожимал плечами и отвечал, мол, могу себе позволить, завидуйте сколько душе угодно. Касьяна князь неспроста первым пунктом обозначил. Более везучий соперник разбудил в нём рассвирепевшего самца. Инстинкт требовал сокрушить и низвергнуть противника, причём немедленно. А в любви, по мнению Красимира, как и в политике, все средства хороши. Поэтому неудивительно, что в глазах князя Касьян моментально сделался главным виновным также и в деле с кикиморами, и в краже казны. Что может быть проще, чем осудить новоявленного женишка по всей строгости и избавиться от него, чтобы более не мешал? Двух зайцев одним выстрелом убить: и государственные дела решить, и личные поправить. «Старею. Как раньше такого опаснейшего элемента не разглядел? Какую гадину на груди пригрел! – злился Красимир. – Ведь не зря этого Петрухина в записке об ограблении припоминали, явный намёк, кто тут воду мутит. И в деле с кикиморами кое-кто шепнул, что там тоже без него не обошлось. Именно господин Петрухин настраивал болотнинцев против существующего режима и подбивал на бунт. Им теперь митингов с транспарантами мало, суверенитет подавай. А свадьба эта? Как обычный служка без особого роду-племени самого сердцееда Георгия под венец уговорил? Неужто действительно любовь?» Сердце Красимира сжалось; вспомнил, как сам ухаживал, на свидания звал, подарки дарил. Любой другой не устоял бы, а Георгий отказывал и нос воротил. Когда совсем тяжко стало, князь решил Георгия купить. Если не по любви, то хоть за деньги. Предложил дарственную сделать, отписать свой заморский концерн «Молодильное яблоко» за полгода интимной близости. Самому противно было, но ничего с собой поделать не мог. Георгий отказался. От безысходности князь стал угрожать, и Георгий сбежал, как под землю провалился. Как выяснилось – два самых мучительных для Красимира года он в Басурмании скрывался. Все княжьи ищейки с ног сбились, но вернулись ни с чем. А недавно он вновь объявился. Красимир прислушался к себе и решил, что за два года успокоился. Раз уж настолько противен – силой тащить в постель не будет. А тут на тебе – свадьба. И снова всё у князя в душе закипело, забурлило. Не удержался. Иметь власть и не пользоваться – глупо. Решил, что хватит по-хорошему, больше церемониться не будет. – Мой! Никому не отдам, – шептал в пустоту Красимир и больше не гнал запретных жарких мыслей, – стерпится, слюбится. Не могу больше. Хватит! Счастливое лицо Георгия с «Хорского вестника» стояло перед внутренним взором Красимира, и чёрная ревность глухим прибоем подкатывала к самому горлу, душила. Все мысли, что крутились в голове, сводились к одному: «Мне отказал! Мне! Ни богатств не пожелал, ни титула. А ведь предлагал даже бессмертие своё разделить, вечную молодость. Нет. Не надо, не люб!» Пока князь предавался своим тёмным тоскливым мыслям, за ним наблюдали три юркие тени. На чердаке смотровой башенки лежали, распластавшись на животе и приникнув к маленькому окошку: первый – мордатый с большим ртом и глазами навыкат; второй – бледный и тощий, словно поганка, с обвислыми тёмными усиками; и третий – молоденький, с носом пуговкой и озорными ребячливыми глазами. Они довольно переглядывались, растягивая рты с острыми зубами в хищные улыбки, и еле слышно перешёптывались о чём-то своём.

***

Илья Никитич указал на шипящую змейку и коротко приказал: – Сними. Касьян погладил аспида, пошептался с ним, пробуя успокоить, но змейка только туже обвила его шею и, ожесточённо покачиваясь из стороны в сторону, вновь угрожающе зашипела на воеводу. – Не могу, Илья Никитич, – пожаловался Касьян. Воевода нахмурился, и по его лицу Касьян понял, что сейчас не поздоровится не только ему, но и глупому аспиду. – Пусть останется, – попросил Касьян, – нельзя его трогать. – Последний раз говорю, сними! – угрожающе двинулся вперёд воевода. – Это не просто змей, это – Георгий, – сдался Касьян и пояснил: – Тугаринский племянник. Воевода опешил, задумался и, покачав головой, горько вымолвил: – Ох, Касьян, сколько же ты умудрился дров-то наломать? Князь рвёт и мечет. Даже я ничего не смог сделать. Ты у нас теперь злодей и опасный государственный преступник. Ничего мне сказать не желаешь, пока не поздно? – Не понимаю, не из-за пресловутого же трактира это всё?! – охнул Касьян. – Там тебе кроме трактира много чего в вину пеняют. Идём, скоро уже сам всё узнаешь. Дружинники усадили закованного в кандалы Касьяна на ленивого казённого дракона и во главе с воеводой в каких-нибудь полчаса отконвоировали его к южной границе княжества, где их с нетерпением ожидал князь Красимир. В допросном помещении освободили руки, вручили лист бумаги, перо и чернила, велели написать чистосердечное признание. Когда Касьян попробовал уточнить, в чём собственно признаваться требуется, начальник охраны деловито пояснил: «во всём» и вышел, аккуратно притворив дверь темницы. От странного пленника богатырского телосложения с аспидом на шее дружинники старались держаться подальше. Может, змея опасались, а может, коварного злодея, в которого вдруг превратился Касьян. О презумпции невиновности здесь, похоже, слыхом не слыхивали. Хорошо хоть разделить их с Георгием, следуя приказу воеводы, никто не пытался. Это было странно, но в змее чувствовалась своеобразная поддержка, которая не давала ему скатиться в губительную панику. Касьян взял перо, задумчиво макнул его в чернила и, ещё не начав писать, сразу же поставил жирную кляксу. – В чём всё-таки признаваться-то? – снова непонятно у кого спросил Касьян, а потом обратился к притихшему змею: – Ты не переживай, Георгий, это какая-то ошибка. Скоро всё прояснится. Посмотрел на кляксу, подумал и написал, что вины за собой никакой не знает, затем поставил дату, подпись и отложил перо. Совесть Касьянова была чиста, поэтому он был спокоен, даже несмотря на всякие туманные намёки Ильи Никитича. Оставалось надеяться, что недоразумение скоро разъяснится. Касьян откинулся на спинку стула, закрыл глаза и принялся ждать, в задумчивости поглаживая Георгия по прохладной сухой коже. Змей успокоился, разомлел, расслабил кольца, приподнялся на плече и стал острым языком то в щёку, то в губы Касьяну тыкаться, как будто на вкус пробовал. Касьян догадался – это он так ластится, успокаивает. Так и застал их князь. Замер в дверном проёме, даже к косяку привалился от накатившей слабости. Вот он – Георгий, огонь его чресел и незаживающая сердечная рана. К другому льнёт, в глаза заглядывает, судьбу горькую делить согласен и, словно ручная зверушка, на руках лежать. Потемнело от гнева перед глазами, но пришлось взять себя в руки. Красимир вдохнул полную грудь, задержал воздух и, досчитав до пяти, выдохнул. Сел напротив Касьяна, сложил руки в замок и принялся молча созерцать представшую его глазам идиллию. Бросил скупой взгляд на едва исписанный лист с кляксой и наконец сказал: – Касьян Гордеевич Петрухин – финансовый аналитик первой категории Хорского Княжеского Казначейства, я – князь Красимир Бессмертный – обвиняю вас в заговоре против княжеской власти, наведении смуты среди Хорских меньшинств, а именно среди кикимор и леших, а также краже княжеской казны в размере двадцати пяти пудовых мешков с золотой монетой и пятисот драгоценных камней, кои являются обеспечением бумажных княжеских билетов, используемых для валютных операций между хорскими и басурманскими купцами. Что имеете сказать в своё оправдание? Касьян, заворожённый ровным, спокойным голосом князя, даже не сразу сообразил, что все перечисленные ужасные обвинения звучат в его адрес. «Какой заговор?! Какая смута?! Какая кража?!» – он с недоумением уставился на князя, даже рот приоткрыл. – Сегодня ночью некто Жабин, Чертан и Кутькин на чёрном драконе, который был опознан как Туатар, принадлежащий вам, господин Петрухин, совершили дерзкий налёт на центральное хранилище, – тут князь подвинул заговорённое серебряное блюдце, в котором сохранилась картинка следующего содержания: небезызвестная Касьяну троица – Жабомордый, Поганка и Пуговка погрузили на Туатара мешки с награбленным, а затем скрылись из поля видимости серебряного блюда в неизвестном направлении. Красимир говорил ровно, даже безэмоционально. Если кровь его и кипела от ревности, то со стороны этого было не разглядеть. – Туатара вчера украли из питомника, – пояснил Касьян. – К смотрителю пришёл чиновник, назвался судебным приставом Чингановым, предъявил высочайшее распоряжение за вашей подписью и потом улетел на моём драконе. Смотритель позже выяснил, что это был не настоящий Чинганов, а вор, стащивший папку с документами у названного чиновника. Князь кивнул, но Касьяну показалось, что его слова без особого значения пролетают мимо острых Красимировых ушей. – В записке, оставленной на месте преступления, упоминается о вас, как о человеке более достойном на роль князя Хорского. Почему же бандиты, укравшие вашего дракона, так высоко отзываются о ваших качествах? – глядя Касьяну прямо в глаза, князь вдруг спросил: – Может быть, это ваши товарищи по революционному кружку ОУО? – Впервые об этом ОУО слышу, – пожал плечами Касьян. – Я, если честно, сам совершенно не понимаю, почему они выбрали моего дракона для своих грязных целей. Жабина, Чертана и Кутькина я видел только однажды. Они явились в драконий питомник, обрядившись княжескими дружинниками, и сказали, что нашли Туатара. Мол, требуется присутствие хозяина, чтобы провёл опознание имущества. Я обрадовался, пошёл с ними, а мне тряпку с сонным зельем под нос, мешок на голову и на болота. Там поколотили и бросили. Про записку со словами «Откажись от него» Касьян умолчал, отчего-то застеснялся, да и посчитал, что это дело личное и никак не связано с обвинениями, которые предъявил ему князь. Красимир чему-то ухмыльнулся и задал следующий вопрос: – Некто из казначейства пустил среди кикимор и леших слух о том, что их земли хотят отдать басурманам, болота осушить, население выдворить. Всё было преподнесено в таком дурном свете, что болотнинские жители для начала на демонстрацию выдвинулись, а сегодня с самого утра мне декларацию о независимости вручили, – Красимир загадочно посмотрел на Касьяна, и тот понял, что отпираться бесполезно. – Или тут вы тоже ни причём? – Ну… – Касьян сглотнул сухой ком, внезапно образовавшийся в горле, и признался: – С кикиморами, наверное, нехорошо вышло. Думал, как обычно с транспарантами походят, на этом дело и закончится. – Признаётесь, стало быть, в наведении смуты? – уточнил князь. Касьяну поплохело, но он всё же кивнул. По всему выходило, что из-за его жалких попыток прикрыть свой зад мнительные кикиморы переполошились и полезли на баррикады уже всерьёз. – Хотел у басурман тендер на застройку у Вещего Камня отжать, с кикиморами их столкнуть и время потянуть, – попытался оправдаться в глазах князя Касьян, – не думал, что из этого что-то дурное выйдет. – Знаете, что вам за одно только подстрекательство к бунту полагается, господин Петрухин? – нехорошо сощурив глаза, спросил князь. – Выдворение из княжества с полной конфискацией имущества, без права въезда как для вас, так и всех ваших потомков вплоть до седьмого колена. Касьян побледнел и ничего не ответил, а князь продолжил: – Если верить «Хорскому вестнику», вчера состоялась ваша помолвка с Георгием Тугариным. Это так? – Да. Так и есть, – подтвердил Касьян. – В то время, как вы неофициально проживаете с господином Ракитиным, который по нашим сведениям накануне вашего сватовства к Георгию Тугарину бесследно исчез, – сказал князь и про себя подумал: «Очень вовремя и очень вам на руку, надо сказать. Не прикопал ли уж где в землице сырой своего бывшего мил человек господин Петрухин?» – Да, – Касьян не понимал, куда клонит князь, но отрицать очевидное было бессмысленно. – Ваш официальный жених Георгий Тугарин по словам родни также пропал прошлым вечером. Однако по вашему собственному заявлению, господин Петрухин, он находится здесь и в настоящий момент лежит на вашей шее в облике аспида, правильно? – Да. Это – Георгий Тугарин, – подтвердил Касьян. – А куда делся господин Ракитин? – Перекинулся в иву и теперь растёт в саду в моём загородном доме, – тихо ответил Касьян. Сказать это вслух, признаться кому-то кроме себя, как он виноват, было так стыдно и горько, что Касьян совсем поник. Одно дело когда супружеская ссора из дома не выносится, и совсем другое, когда на высокий государев суд попадает. Виновато ссутулиться и опустить голову мешал только Георгий, который, казалось, внимательно следил за разговором и всё плотнее сжимался вокруг Касьяновой шеи. – Допустим, я вам верю, господин Петрухин, – покивал князь. – Перевёртыши – существа с нежной и ранимой психикой. Принятие нечеловеческой формы, как правило, связано с очень мощным душевным потрясением или опасностью для жизни. Что же такого произошло с господином Ракитиным и господином Тугариным, что заставило одного принять древесный облик, а другого змеиный? – Это… это наше личное дело, – вспыхнул Касьян, совершенно не представляя, как можно пояснить всё произошедшее коротко и не выворачивая исподнего. – Ясно, не хотите говорить, – покивал головой князь. – Ну, что же, тогда подведём итоги. Пока что у меня сложилась следующая картина ваших преступных «подвигов». Вы, господин Петрухин, по собственному признанию, сеяли смуту среди болотных и лесных жителей, подрывали авторитет законной власти. Зачем вам это было нужно? Всё очень просто. Вы решили не ограничиваться карьерой простого клерка. Обладая недюжинным честолюбием – да-да, я в курсе, как вы подкупом и обманом пытались пробиться на службу в княжескую дружину, – теперь замахнулись сразу высоко, не размениваясь по пустякам. Вам ведь моё княжеское кресло приглянулось, так, господин Петрухин? Вы вступили в сговор с грабителями и подговорили их совершить налёт на княжескую казну? Да. Свои средства у вас имеются, но, конечно, не в требуемых масштабах. Дружину нужно содержать, осведомителей материально поощрять, смутьянов местных среди кикимор и леших подкармливать. Знаю, знаю. Затратное это дело – политика. Приходится изворачиваться, добывать средства. Кстати, из того же честолюбия упомянули своё имя в записке, оставленной грабителями. И это – ещё не всё. Вы хитростью проникли в уважаемое семейство, заморочили Георгию голову и набились в женихи. Понимаю, хотели получить поддержку со стороны Савелия Всеволодовича Тугарина в своей игре. Вы даже воеводу моего, Илью Никитича Муромова, и того к себе расположили. Просил за вас, даже поручился. Нет, Илья Никитич, конечно, кремень, но и у него есть свои маленькие слабости – лапта, кулачные бои. Ото всех вы, господин Петрухин, сумели утаить свою истинную преступную личину. Итак, что мы имеем в сухом итоге: государственный преступник, вор и брачный аферист. Касьян не верил своим ушам. Прав был воевода, плохи были его дела. Князь был заведомо настроен против него. Как будто Касьянова вина в его глазах была уже доказана, а участь решена. А следующие слова князя и вовсе заставили его поёжиться от страха за свою дальнейшую участь. – Я всегда был против смертной казни, но в некоторых особо вопиющих случаях полагаю, что иного выбора нет. Например, как в вашем, господин Петрухин. Чтоб другим неповадно было, для начала прилюдно высечь, а потом четвертовать. Что скажете? – Всё было совсем не так, – беспомощно пролепетал Касьян, – где же доказательства? Я сам пострадавший! В жизни ничего чужого не взял! И я же признался, что не хотел никакой смуты. Так ведь каждого второго можно сечь да четвертовать! Спросите смотрителя драконьего заповедника, он ведь видел вора, что Туатара украл, и ряженых этих, Жабина, Чертана и Кутькина! – Уже спросили, – мрачно улыбнулся князь, – сказал, ничего не помнит, вчерашний день как белый лист. Есть ли ещё кто-то, что может засвидетельствовать вашу непричастность, господин Петрухин? – Постойте, – воскликнул Касьян, – а как же судебный пристав Чинганов, чьими документами воспользовался вор, ведь он тоже может подтвердить, что смотритель обращался к нему по поводу кражи дракона. – Я уточню этот нюанс, – милостиво согласился князь, – но уверяю, слишком не обольщайтесь. Одно дело признаться в утере важных документов постороннему, и совсем другое – непосредственному начальству. Всю исходящую документацию, подписанную мной и выданную Чинганову, можно отследить. Если хоть один лист пропал, у вас будет шанс заронить сомнения в мою душу. Есть ещё что-нибудь, что вы хотите мне сказать? – Судебный пристав изъял у смотрителя документ, когда тот пришёл разбираться с чрезмерным произволом фальшивого «Чинганова», – поморщился Касьян. – Тогда мне нечем вам помочь, – вздохнул князь. – В общем, отпираться бесполезно. Я вижу вас насквозь. За измену, воровство и прочие злодеяния вынужден приговорить вас… к смерти. Сейчас же прошу вернуть Георгия его родным, а вас проводят в казематы, где вы пробудете до приведения приговора в исполнение. Касьян почувствовал, как его плечи становятся ощутимо тяжелее, шею клонит вперёд и в ушах звенит голосом Георгия: «Нет! Нет! Нет!». И тут же его поперёк груди обхватили чьи-то руки, и чьё-то тело удивительно привычно вжалось в него сзади. – Георгий, – обрёл дар речи Касьян, накрыл дрожащие руки своими, успокаивающе погладил, – ну, что же ты так кричишь? Чуть слуха нас с князем не лишил. – Георгий, – прошептал князь, и всё лицо его исказилось от невыносимой боли. – Нет! Не дам! – продолжал твердить своё Георгий. Касьян видел, как смотрел князь, чувствовал, как дрожит, прижимаясь к нему, бывший змей и, повинуясь какому-то странному наитию, стащил с себя рубаху и натянул её на обнажённого Георгия. Рубаха мало спасла положение, потому что в ней аспид выглядел так, что в народе называют «хватай и тащи на сеновал». Касьяну даже показалось, что у князя кровь носом пошла от вожделения, но он моргнул и наваждение схлынуло. – Ты не убьёшь его! – всхлипывал Георгий. – Только не его. И тут случилось невероятное. Касьян даже понять не успел, что именно произошло. Тёмный вихрь метнулся к нему, вырвал из рук Георгия и был таков. Только тяжёлая дверь лязгнула с обратной стороны засовом. Стало тихо и страшно. Он остался один в маленьком каменном мешке. Через узкое окошко под самым потолком пробивался солнечный свет, в котором танцевали маленькие золотистые пылинки. От этого зрелища на душе у Касьяна сделалось совсем печально. Ни себе помочь не мог, ни Георгию, которого утащил похотливый князь. А про бедного Ванечку и вовсе страшно было думать. Ванечка – он ведь сирота. Один на белом свете. Из семьи у него только Касьян и есть. Если его не станет, некому будет защитить хрупкое деревце. «За измену, воровство и прочие злодеяния я вынужден приговорить вас … к смерти… к смерти», – зашептали Касьяну каменные стены, зазвенели эхом в ушах. По голой спине пробежал холодок и кожа, ещё хранившая жар от прикосновений аспида Георгия, вдруг заледенела. Одолела тут Касьяна чёрная кручина, уронил он буйную голову на руки и сморился от нервов и усталости.