Самое страшное

Ривен кажется, что она идет уже целую вечность. Где-то далеко в прошлом осталось поле боя, усеянное трупами ионийских и ноксианских солдат, превратился в смазанное воспоминание страшный марш заунских боевых машин. Ривен не знает, сколько прошло времени с тех пор, как она бежала от собственной смерти. Кажется, дни сменялись ночами, а может быть, у нее просто темнело в глазах. Поначалу она даже пыталась прятаться, держаться в стороне от дорог и обходить человеческое жилье. Но очень скоро силы ее иссякли, и теперь Ривен просто устало бредет вперед, ничего не ища, ни на что не надеясь. Иногда Ривен думает, что если она вдруг встретит вражеских солдат, то примет смерть от их рук, если не с радостью, то уж точно со спокойствием. То и дело ей приходится останавливаться. Обожженный бок болит не переставая, а стоит попытаться ускорить шаг, как Ривен тут же скручивает приступом сильнейшего кашля, и она долго давится воздухом, пытаясь протолкнуть его сквозь забитые заунской химией легкие. Во время одной из таких остановок, Ривен замечает между деревьями проблеск воды. Очень скоро она выходит к ручью, опускается на колени и погружает руки в ледяную воду. Она пьет до тех пор, пока от холода не начинает ломить зубы, а голову не охватывает тонким обручем боли. Напившись, она решает наконец как следует осмотреть свою рану. Едва спасшись от заунских ядовитых бомб, она содрала с себя броню, пробитую осколком снаряда и, разорвав на полосы собственный плащ, и кое-как сделала перевязку. Всю дорогу ей казалось, что кожа под тканью горит. Слой за слоем, Ривен разматывает импровизированные бинты. Она хмурится, заметив на ткани темные пятна – она помнит, что осколок не пробил ее плоть, только обжег кожу, откуда же тогда кровь, если ее просто не должно быть? Когда остается снять последний слой, Ривен собирается с силами — она знает, что ткань, пропитанная сукровицей и гноем, намертво приклеилась к обожженной коже, и отдирать ее придется с мясом. Но когда Ривен срывает с себя повязку, та соскальзывает с тела на удивление легко и свободно. Ривен смотрит вниз и понимает, почему. Вместо месива обожженной кожи и голого мяса, она видит собственные ребра, видит, как в просветах между костями быстро-быстро вспухает и опадает розоватый мешочек легкого, видит, что края раны пенятся зеленым, ширятся и расходятся прямо у нее на глазах. Еще не успев открыть глаза, Ривен просовывает руку себе под рубаху. Она почти представляет себе ощущение склизких голых ребер под пальцами, но ее рука нащупывает кожу — бугрящуюся шрамами от ожогов, но теплую и живую. Ривен долго водит по ней ладонью, будто не в силах поверить, что она настоящая.