Пертурбация

      Люциана почувствовала огромное облегчение, когда груз ответственности оказался снят с её плеч. Она не знала, что Мона может потребовать взамен, потому с улыбкой предложила в благодарность порадовать её чем-нибудь. Квартира Моны немало удивила. Люциане всегда казалось, что психотерапевты сказочно богаты, развешивают по стенам свои настоящие и не очень дипломы, демонстративно расставляют стеллажи с литературой — и всякое такое. Однако Мона жила, как многие другие в этом квартале: на не слишком-то широкую ногу. Можно было подумать, что она не врач, а обычная женщина, работающая на двух работах, чтобы всё успевать и платить за абонемент в бойцовском клубе.        Небогатый вид квартиры вызвал у неё приступ жалости. Она с удивлением повернулась к Моне, вопрошая одним взглядом.        — Ни к чему лишняя мишура, — равнодушно отозвалась Крауц, снимая плащ, пиджак, но с особым удовольствием — туфли. Женщина облегчённо вздохнула и тут же опустилась на кушетку, расслабленно вытянув ноги.        Люциана хмыкнула, впервые наблюдая её в таком положении, и подумала, что ей было бы интересно узнать, как именно живёт её психотерапевт. Девушка постоянно чувствовала на себе её взгляд, и это тревожило.        Мона наблюдала, поскольку такая слабовыраженная реакция на смерть мужа не являлась залогом нормы. Даже если причины убийства были вескими, реакция должна была быть яркой, эмоциональной, должно было случиться угнетение нервной системы. Но ничего не произошло. Люциана просто вымела осколки разбившейся статуи, дав себе обещание купить новую. Крауц откинула голову и начала анализировать все факты.        Безусловно, Люциана — типичная представительница своего вида. Она с неба звёзд не хватает, и не пыталась бы, если бы не злополучная фигура деспота-отца. Думается, радуется тому, что принято в обществе, и огорчается или старается огорчаться тому, что принято в нём же. Судя по телосложению, она не слишком обременяет себя физическими нагрузками. Видимо, ей предпочтителен образ жизни эпикурейца, уходящего от страданий. Она просто блокирует их? Или же это звонок о том, что она счастливая обладательница диссоциального расстройства личности? Убить своего мужа и глазом не моргнуть, как вам это?        Мона тяжело вздохнула. Она помнила тех, кто был с ней в одной банде. Была девушка, неспособная даже охранника по голове ударить: так она боялась его прикончить. Из-за неё же в скором времени, чтобы не попасться, Мона была вынуждена придушить одного из свидетелей. Ощущать, как он умирает у неё на руках, как дрожит его тело в агонии. В тот момент в голове Крауц что-то мелькнуло, и это чувство стало для неё наркотиком. Мона чётко осознавала, что убийство — неприемлемо в современных условиях, однако этот момент, когда человек испускает последний вздох, гипнотизировал её. Это же она увидела в глазах умирающего животного, когда взгляд постепенно потухал и становился бессмысленным.        От мрачных мыслей Крауц отвлёк душистый аромат выпечки. Он на миг преобразил вид убогой кухни в храм богини очага. Люциана собрала волосы - немного лохматая колдовала за плитой, попеременно глядя то в кастрюлю, то в духовку. Одновременно назревали спагетти с итальянской пастой и румянился мясной пирог в духовке. На столе стояла бутылка хорошего вина. Мона улыбнулась, ненадолго потеряв контроль над собой. Нет, Салли готовит совсем не так. Она не была из тех, под руками которых даже самая примитивная еда становится лучше ресторанной. Когда какой-нибудь крохотный штрих превращает обычные макароны в произведение искусства.       Крауц почувствовала, что этого и не хватало жилищу. Женской руки. Мона усмехнулась, когда увидела, как Люциана тщетно пытается открыть бутылку вина. Женщина поднялась с дивана и бесшумно приблизилась к Моргенштерн. Люциана вздрогнула от испуга, не услышав шагов из-за своей сосредоточенности, и подняла вишнёво-карие глаза. Взгляды встретились, и девушка застыла, загипнотизированная золотистой россыпью в радужке Крауц.       Её отрезвил звук выскочившей пробки. Сильные руки Моны уверенно обошлись со штопором, мышцы напряглись, и Люциана почувствовала, что не отказалась бы потрогать их. Пальцами провести по этому переходу от предплечья до кисти. Ладони у Моны грубоватые, квадратные, больше предназначенные для физического труда.        — Вы в порядке? — галантно интересуется Мона и вежливо хмыкает.        — Д-да… Разумеется! — резко отворачивается Люциана, заправляя прядь волос себе за ухо.        Психотерапевт усмехнулась. Разве бывают психопаты действительно такими… беспомощными? Если только это не игра. Но у Люцианы всё получалось настолько естественным, что сомневаться трудно. Хотя, может, в прошлом у неё за плечами театральное училище.        — Как вы себя чувствуете? Вас ничего не терзает? — Мона склонила голову набок, опёршись руками о столешницу, отделявшую кухню от остальной части комнаты.        Люциана вздохнула, опустив плечи. Меньше всего хотелось это обсуждать.        — Вы интересуетесь как друг или как мой врач? — во взгляде скрытое желание найти сочувствие.        Мона истолковывает это как проявление слабости и реагирует холодно, предпочитая не смотреть девушке в глаза. Вместо этого она дегустирует вино. Картинно наливает в бокал, покачивает его, наслаждается букетом. Отвечает не сразу.        — Предположим на секунду, что мы друзья. В таком случае вы скажете, что у вас на душе, Люциана? — Крауц назвала девушку по имени, и по коже последней пробежали мурашки. Имя произнесено глубоко, гортанно, немного томно. Почти как вызов.        Люциана добавила в пасту немного специй, которых обычно не бывает в рецепте, и понюхала душистую смесь. Мона почувствовала аппетитный аромат и невольное выделение слюны. Черт побери, сколько же времени прошло с того, как она была на обеде? Пожалуй, достаточно.        — Убедили, — хмыкнула Мона. — Я ваш друг.        Моргенштерн тихо засмеялась.        — Вы как будто над собой усилие сделали, серьёзно. Неужели для вас это так трудно? — она сложила руки на груди, совершенно точно вознамерившись копаться в личности в отместку.        Мона лениво приподнялась, отхлебнула вина, некоторое время помолчав.        — Попробуйте вино. Дивное, в самом деле.        — Не уходите от вопроса, — строго произнесла Люциана, выглядя довольно забавно. Она насупилась, чем вызвала снисходительный смешок Моны.        — Как это сделали вы? — Крауц склонила голову в сторону.        Моргенштерн всплеснула руками, картинно уходя проверить пирог на готовность. Краем глаза она наблюдала за реакцией Моны, по сценарию обязанной попасться в эту хитрую сеть. Крауц осталась непреклонной. Со свойственной ей педантичностью она ушла накрывать на стол.        Вскоре его обелила чистая скатерть. Крауц раскладывала столовые приборы и тарелки — с соблюдением симметричности и расстояния. Люциана поиронизировала про себя на этот счёт, найдя процесс выравнивая очередной вилки очень забавным. Атмосфера стала расслабленной, когда Мона наконец взялась за еду. Тепло в желудке сделало её благосклоннее и снисходительнее, и она стала похожа на воинственное божество, до которого наконец дошло подношение.        — Видите, ваше ожидание окупилось, — Люциана запивала мясо вином и наблюдала за Моной, и чувствовала себя превосходно, поскольку редко кто-либо ел с такой жадностью приготовленную ею еду. — Я же говорила, что должна подумать над тем, какие спагетти выбрать.        Вместо согласия Мона просто опустила глаза. По окончании трапезы она откинулась на спинку дивана и расслабленно вздохнула. Редко кто из её гостий готовил так, что не хотелось никуда двигаться — просто насладиться сытным мгновением. Люциана объяснила поведение Крауц усталостью, в то время как она сама испытывала лёгкую игривость от вина. Её щеки порозовели, в глазах заплясали огоньки. Моргенштерн почувствовала потребность в пошлой шутке, которая сделала атмосферу ещё легче.        — На самом деле, — разоткровенничалась Люциана, — меня не беспокоит смерть мужа. Мне плевать на этого деспотичного мудака. Конечно, у нас бывали счастливые моменты, когда он меня любил, но это было года три назад, после нашей свадьбы в Латинской Америке. Потом этот кобель решил, что я ему наскучила, и наши отношения пошли под откос. У меня на щеке есть едва заметные шрамы. Сейчас вы их не увидите — тональник. Но знаете, от чего они? Этот сукин сын ударил меня железной губкой для чистки ванн, когда мы с ним ругались. Он, понимаете ли, подозревал меня в измене… Надо было ему хер отрезать, пока он спал, — последнее было сказано с особой решительностью, высвобожденной долей вина. — Но не это страшно… Совсем нет… — её голос почти затих. — Будет страшно, когда забеспокоится отец. Он спросит, где мой муж. У них одно дело. Он должен позвонить моему мужу сегодня вечером, — Люциана хохотнула. — Но не дозвонится! Думаю, у сотовых операторов проблемы со связью под землёй, — и засмеялась, очень горько засмеялась.        Мона нахмурилась. Нет, она не больна. Точнее, она точно не социопатична. Здесь сработал обычный механизм самосохранения. Быть может, это был конфликт той, которой она была на самом деле, и той, какой её хотели видеть. Волк, зашитый в драную шкуру мёртвой овцы. Любому станет паршиво.        — Скажите…        — Давай на «ты», — нетерпеливо произнесла Люциана. — Иначе я до конца вечера буду чувствовать себя пациенткой.        Крауц покачала головой, не имея ничего против.        — Скажи, у тебя когда-нибудь был опыт однополой любви?        Этот вопрос заставил Люциану смущённо улыбнуться. Она осушила бокал до дна и откинулась в кресле.        — А почему ты интересуешься? Дай угадаю: в лечебных целях? Врач является врачом и дома, — хохотнула Моргенштерн.        Крауц нахмурилась, пожевав губу, и подлила гостье ещё вина. Люциана вяло сопротивлялась, но потом согласилась выпить ещё.        — Честно говоря, не было, — Моргенштерн с какой-то печалью рассматривала бокал с бордовыми подтёками от напитка, — но после того, что со мной было, мне уже всё равно, какого пола будет мой избранник. Лишь бы дерьма на тонну меньше, чем в моём бывшем, — потом Люциана встала и села на один диван с Моной. — Не дай моему отцу добраться до меня. Мне осточертела эта золотая клетка, в которой меня держат. Прошу тебя, Мона… — девушка прошептала это и прижалась носом к щеке Крауц, которая почувствовала себя неловко, но отстраняться не стала. Наоборот, она раскрыла необходимые девушке объятия. Нос Моне защекотал запах духов, яркий и стойкий; запахло сладким сандаловым деревом. Крауц хотелось уткнуться носом в источник запаха, и она интуитивно приближалась к нему. Видимо, Люциана потерялась в алкогольных парах не до конца, а потому быстро отодвинулась с глупым вопросом: «Что вы делаете?!».        Мона подумала, что не хочет отвечать на такой банальный вопрос. Она поднялась и стала молча убирать со стола, стараясь запомнить магнетический древесный аромат. Люциана смотрела ей в спину, считая себя виноватой за размолвку. И невзначай посмотрела на часы.        — Знаете, время довольно позднее…        — Оставайтесь, — оборвала её Мона.        Люциане стало неловко, но она испытала облегчение от того, что её поняли.        — Будете спать на моей кровати, — продолжила Крауц, — а мне будет достаточно дивана.        По наступлении более позднего вечера Люциана изъявила желание принять душ. С этим проблем не возникло. Он находился на пути в спальню, отгороженный стенами из плотного стекла от основной части комнаты, где были кухня и гостиная. Поначалу её смутило, что перегородки прозрачные, однако оказалось, что имеется специальная кнопка, позволяющая сделать видимость односторонней. Иными словами, из душа видно, что происходит в комнате, а наоборот - нет. Эта любопытная конструкция немного уменьшила неудобство, правда, Мона смотрела в её сторону так, будто могла что-то различать. Вино из головы Люцианы почти выветрилось, и она сочла необходимым принять ванну. Погружённая в горячую воду и душистую персиковую пену, Моргенштерн рассматривала владения своей новой подруги. И чем дольше она это делала, тем острее становилось желание пригласить её как-нибудь к себе в ответ. Мона лежала на расстеленном диване, вслушиваясь в тишину квартиры. Иногда из ванной доносились ритмичные тихие всплески и сдавленные вздохи, которые получаются, когда кто-то стискивает зубы. Она усмехнулась, окрестив Люциану ласковым словом, привязывающим к пороку. Воображение с ловкостью обрисовало ей покатые, влажные бёдра девушки, по которым стекает пена, упругую округлую грудь с острыми сосками, такую мягкую и податливую… Крауц вздохнула, попытавшись рассеять полуночное наваждение, преследовавшее даже после отбоя.        Люциана ворочалась на новом месте, не в силах уснуть. Она смотрела в потолок, размышляя о том, что всё могло быть гораздо интереснее, окажись они в одной кровати, как это случается в каких-нибудь романах. Интуиция всё громче приказывала подняться с кровати и прилечь к Моне. Моргенштерн успокаивала себя мыслями, что они не так уж близко знакомы, пусть Крауц — и дальний друг семьи — что наверняка женщина уже спит. И всё такое. После нескольких секунд нравственных метаний Моргенштерн отбросила одеяло, надела ранее сброшенное кружевное бельё и неслышно направилась в гостиную.        Как выяснилось, Мона предпочитала спать полуобнажённой. Увидев женщину в таком виде, Люциана почувствовала угрызения совести, а надо ли ей это было видеть? Не поздно ли пойти назад? Моргенштерн почти решилась уйти, однако это был её единственный шанс на то, чтобы как-то повернуть свою жизнь, начать другую главу и без того печальной книги.        Мона была похожа на богиню Диану, утомившуюся охотой и почившую на привале. Крепкая, мужественная, хмурая. Люциана сидела рядом и кусала губы, не в силах дотронуться до неё, чтобы разбудить. Моргенштерн хватило на то, чтобы прилечь рядом и незаметно обнять Мону за руку. Уткнуться носом в её сильное плечо с удивительно мягкой кожей.  — Мо… — тихо прошептала Люциана и прижалась к ней щекой. Впервые за много лет она почувствовала себя в безопасности.