Автобус

«я стою на пороге открытия собственной тени»

* – Соловьев, я не знаю, пей, что ли, успокоительные, бегай и брось уже курить. В конце концов, не дыми ты перед осмотром! Сколько можно тебе повторять? Допущу тебя, но это в последний раз! Это в последний раз. Слышали уже. Говорили. Легко сказать, Нина Ванна, легко сказать. * Они почти не разговаривают. Негде. Только ебутся. Да и ебаться негде, но с этим все равно проще. Ничего друг о друге не знают: ни квартир, ни семей. Можно выспросить – город маленький, но стремно и впадлу. Так они думают, что ограждают, оберегают себя – от всякой привязанности. Глеб только смутно знает, что Митя не поступил в прошлом году, и будет пробовать снова. Он содрогается, когда слышит об этом впервые. Натурально, блядь, его шибает там, в животе – гадко и горячо, до боли и страха, а еще тоски. Прямо здесь и сейчас – тоски по нему, кто говорит, что исчезнет. И он смотрит на него так, словно Митя – гангрена, и его – с Глебова тела – нужно отсечь, как всякую гниль, только он не хочет, чтобы эту гниль срезали. Совсем не хочет. – Ты чего? Глеб лишь мотает головой, стряхивая потрясение с лица, как пес воду со шкуры. Иногда ему кажется, что – так – даже лучше. Вуз солидный, факультет ебанутый. – Ты серьезно? – А что? – Как-то это бесплотно. – Может и так. – Мандец, ты, конечно, собрался. Лично я разницу между Кантом и Фейербахом улавливаю только в количестве букв. Первого, кстати, за это больше уважаю. И вот тебе моя философия: в любой ебле, в том числе и мозгов – размер имеет значение. Митя смеется. Ну просто хохочет: – Неограненный ты алмаз, Глеб. И целует, считай, чмокает, в лоб. Как святой, блядь. Отчего-то этот сухой щелчок губами больно бьет в позвоночник. * Они никогда не встречаются вне работы. В свои выходные один – отсыпается, другой – учится. Исключая тот вечер в здешнем гадюшнике «Ливерпуле» (в котором от Ливерпуля – только имя на вывеске), где они случайно столкнулись на дне города. Шайка на шайку. Быдляк с мажорами. Разошлись полюбовно. Особенно Глеб с Митей – сгладили углы в тесном подвальном толчке, опасно и оттого – быстро, зажимая рот рукой и кусая пальцы, смеясь и подначивая, выбираясь по одному. Митя после коснулся его у бара, набирая пива своим, случайно ли – хэзэ? Только Глеб сидел после этого, улыбаясь дну тяжеленной кружки, и пятно на руке – теплилось. Это было их единственное свидание, о котором никто не знал, в котором никто не участвовал. * А потом вундеркинд хуев вытащил свой счастливый билет и поступил. Все-таки поступил. Собрал манатки и очень быстро стикал в невзъеботную столицу отечества, подальше от скудоумного Мухосранска. Пиздуй, пиздуй, голубок, не зафритюрь крылышки. * Но все равно Глеб идет на вокзал, потому что они так и не попрощались. Вокруг Мити кружат его мозгоебливые дружки, ржут и хлопают по плечам, и тот, к которому он как-то унесся, точно сумасшедший, выскочив из автобуса через все ступени, удерживаясь на поручнях, скакнул – я сегодня не могу – ну и не моги, блядь – виновато улыбнулся и побежал, как малый ребенок. Глебу оставалось только отскребать с лица ахуй и разочарование. И снова он так улыбается. Хули лыбишься, дурачок? Глеб, как ни старается, не может в ответ сломить линию, в которую сжались губы. Так они и стоят – в конце, как в начале – беспомощно таращась друг на друга сквозь толпу посторонних. Глеб курит. Курит до самого фильтра, до горечи, которую только сплюнуть, и уходит, уходит раньше, чем тронется поезд, раньше, чем закупорят двери, раньше, чем вагон увезет его проржавевшее сердце вместе с маленьким хуесосом.