I am a born singer

      За несколько дней погода очень испортилась, и грязноватое небо грозилось упасть на город с отчетливым желанием уничтожить до последнего камушка. Раздробить до основания, оставив вместо огромного мегаполиса всего лишь обломки давно существовавшей цивилизации. Юнги смотрел на это философски, сжимая дорожную сумку, отчетливо понимая, что все равно не хочет отсюда уезжать. А точнее — появилось то, из-за чего этого делать откровенно не хотелось. Тэхен стоит рядом, закутанный по самый нос, в своем новом шарфе, подарке Чимина, и хмурое лицо выражает все то недовольство, которое мальчик успел высказать за последние часы. Недовольство, скрывающее так много страхов, сомнений и откровенного ужаса от того, что он остается один. Чимин касается его плеча практически невесомо, согласившись побыть вместе с Хосоком и остальными временными няньками. От этого Юнги стало намного теплее, но гудок приближающегося скорого поезда совсем не радовал, вызывал только дрожь по телу и зудящее чувство в висках. Сегодня Мин проснулся с головной болью сразу, не находя в себе даже сил подняться от теплоты, что едва не заползла на него от нежелания отпускать. Тэхен последние дни перед вынужденной поездкой становился все молчаливей, переживая внутри себя сотни мыслей, которых читать не составляло труда. Мальчик в одни моменты старался быть как можно ближе, привычно забираясь на диван и смотря новогодний показ фильмов, а в другой — делал вид, что уже давно спит. Юнги улавливал на чужом лице печаль и тоску, пока тонкие пальцы сжимали одеяло до побелевших пальцев. И, пожалуй, он разделял это состояние. Он не был дома достаточно давно, чтобы не разрешать себе надеяться, но так же прекрасно знал своих родителей, в которых мог бушевать огонь неодобрения. Юнги в такие моменты делал шаги сам, касаясь пальцев и поглаживая, ослабляя напряжение, смотря в доверчивые глаза молчаливо и без улыбки. Между ними тишина никогда не была чем-то напряженным, поэтому после «немых» разговоров Мин доставал плеер и предлагал послушать музыку. Он сидел рядом до тех пор, пока Тэхен действительно не забывался целительным сном, что приближал неминуемое. Эти последние ночи перед поездкой были напитаны странным переплетением далеких страхов и тяжестей, о которых практически никто из друзей не знал. Юнги никогда не говорил о том, как взбивал промокшими кедами листву, дрожа и прячась в куртку, пока шагал под пронзительным ветром домой за несколько километров. Не делился, почему даже в теплую погоду замерзает и вынужден закутываться по самый нос в первые нотки холодных ночей. Почему в глазах взрываются звезды, когда этого никто не видит, и от чего действительно ломает сильного с виду человека. И откуда эта неясная забывчивость нормально питаться. Юнги ведет плечами, сбрасывая воспоминания с плеч, прогоняя подальше, и мечтает о чем-то относительно спокойном. Не бояться, что за прекрасным белоснежным последует темный, украшенный отблесками далеких пожаров. Но пока приходится только выдыхать горячим на шарф и сжимать в пальцах телефон с той самой смс.       Утро после Нового Года было откровенно испорчено, и отсутствующее пожелание от родителей настораживало еще сильнее, но Мин не перезванивал. Брат отмахивался занятостью и тем, что можно поговорить в родительском доме, и за этим всем удобно ютилось чувство, что на этот раз практически все карты раскрыты. И на самом деле, все действительно серьезно. Юнги сжимает сумку сильнее, когда Тэхен так отчаянно прижимается, желая забраться куда-то под теплый свитер и не отпускать никуда. Второй рукой кладет телефон в карман и зарывается в каштановый водопад волос, целует в макушку, привычно выдыхая туда же. Сегодня разрешено даже без шапки, потому что самому отпускать не хочется. Хочется остаться, и в свете последних кадров, Юнги помнит злые взгляды в спину и предостережения, что семья не всегда принимает обратно. Но именно сейчас все зашло слишком далеко, и Мин это понимал прекрасно, а от того и прижимал так отчаянно, скользнув подушечками пальцев по шее. — Ты же вернешься? — Тэхен смотрит доверчиво, щенком заглядывает в душу, и отказать невозможно, да и не хочется совершенно. Юнги кивает и в попытках создать улыбку терпит полный провал. Он взрослый, самостоятельный и уже кое-где наученный, но ему сейчас так откровенно страшно, что еще немного, и земля уйдет из-под ног в отчаянном желании сдать билет, отключить симки, сменить адреса и фамилию самостоятельно. Не дожидаться того, чтобы это сделали за него, вычеркнув из жизни окончательно. — Конечно. Это поездка всего на пару дней, не больше. — Юнги ерошит мягкие волосы, поправляет заботливо шарф и крепче перехватывает сумку. Посадка быстрая, чтобы не терять времени, пока Чимин касается плеч мальчика и мягко сжимает, пытаясь убедить, что это все — лишь мгновение. Тэхен не отводит взгляд и сейчас, Юнги отвести свой тоже не может, игнорируя толщу стекла из своего места в вагоне и наблюдая смену эмоций, молчаливую просьбу, которую обещал выполнять. Ким улавливает шепот через гудок поезда и кивает, принимая ответ, успокаиваясь быстро и временно. Позволяет еще несколько минут смотреть вслед уходящему поезду и, наконец, пройти к машине Чимина, что задумчиво покусывал губы. — Тэхен, поиграем сегодня в настольные игры? У Хосока их масса, он обещал притащить. — Пак улыбается мягко, когда мальчик еще раз оглядывается, пытаясь мысленно обнять и прижаться, пока Юнги устраивается на сидении, положив свои вещи на полку. С каждой секундой их разделяют все больше километров, в которых может произойти все, что угодно.       Перед родительским домом останавливаться почему-то особенно странно и неприятно, хотя Юнги и потратил несколько часов, чтобы расставить диалоги и акценты на те моменты, которые должны помочь. Но в глубине души он понимает: не поможет. В последний раз он был здесь нестерпимо давно, и возвращаться желания, как и сил, не было. Но сейчас это похоже на его манифест, на вызов, не принять который было бы сродни поражению. Юнги быть проигравшим не хочет, хотя на кончиках пальцев зудит от желания закинуть вещи в поезд и рвануть обратно. Но вот уже несколько часов он попеременно списывается с Чимином и Хосоком, что не дают его мальчику скучать или погружаться в опасность печальных мыслей. Юнги откровенно благодарен им, пришедшим на помощь, что в момент прочтения той самой смс, что в момент решения закончить все сейчас. Мин подходит к украшенному дому и медленно открывает калитку, замечая на веранде нервно курящего брата, скрывающего дым в наступившей темноте. Это ощущается еще одним уколом предосторожности, и звук трели от звонка вызывает мурашки по коже, хотя Юнги предпочитает думать, что это всего лишь реакция на усилившийся к ночи ветер. Он опускает взгляд, всматриваясь в собственные грязноватые ботинки, пока не вздрагивает от легкого щелчка замка и открывшейся двери. Выдох ограждает прошлое от настоящего, и Юнги поднимает взгляд, встречаясь с откровенной сталью. Когда-то он выходил из этого дома с мыслью о популярности, силе, необходимости победы. Но сейчас, оказывается, что он снова перед выбором, но уже с обратной стороны двери. Он не желал возвращаться так, но необходимость и чувство юмора где-то свыше сегодня решают по-другому. С ним не здороваются, не высказывают удивления, ищут взглядом что-то возле его ног. Осматривают и ощупывают в легком интересе, пока Мин пытается подобрать палитру чувств, снизить датчики и, наконец, начать дышать. — Проходи. Юнги ищет в глазах напротив знаки или символы, но все тщетно, и первый шаг дается на удивление легко. Он наступает на коврик, вытирая подошву ботинок от грязи. Мокрый снег остался всего лишь каплями воды, пока Мин жадно вдыхал забытый запах родного дома. Здесь по-прежнему было тепло, уютно, вкусно пахло пирогами с вишней из кухни, где частенько собиралась вся семья. И пока мгновения застыли, можно прикрыть глаза, вспоминая, как хотелось верить в будущее беззаботно и легко, запихивая эту веру в каждый угол дома. В этих стенах еще жив веселый смех, робкие первые осознания, касания, и, возможно, в гостиной стоит пианино. Но с хлопком двери, ведущей на веранду, магия заканчивается. Юнги слышит голос матери, которая обсуждает новости со старшим братом, и уже необходимо показаться самому. Дорожная сумка ставится на пол осторожно, а ботинки уютно устраиваются рядом с остальной обувью. Мин немного неудобно чувствует себя в тапочках, но правила этого дома оставались неизменными, и он был в этом уверен. На эти несколько невесомых шагов дыхания катастрофически не хватает, поэтому пальцы осторожно разматывают шарф, освобождая шею от теплой удавки. Юнги пересекает порог и замирает, встречаясь взглядом с каждым из родных. Отец сидит за столом, беря в руки газету и просматривая последние новости, брат старается не смотреть, скользнув перед этим внимательно, но Юнги задевает другое: молчание матери и поджатые губы. Самый младший замирает, улавливая собственный стук сердца, пока женщина не улыбается кончиками губ и не обнимает осторожно, делясь приятным запахом духов вперемешку с выпечкой. Это отдается внутри нежным воспоминанием, и Юнги позволяет себе обнять крепче, пытаясь убедить себя, что это всего лишь ошибка и не было последних месяцев. Не было многодневных уговоров, после — предупреждений и угроз, а сейчас отец положит обратно газету, улыбнется наконец. Но вместо этого в кухне звучит страшное: — Ну и где твой… мальчик? Юнги вздрагивает от стального тона, встречаясь взглядом с отцом, у которого со временем обострились черты лица, сделав глаза действительно в чем-то глубинно-жесткими. Мин помнит его улыбку, невинные шутки и многие часы учебы под предводительством строго-правильного хозяина дома и семьи. Ему всегда удавалось крепко держать границу между долгом и семьей, быть порядочным, сильным, прививая детям помимо этого еще и ответственность. И сейчас, видя его откровенное неодобрение, под сердцем что-то екает. Юнги смотрит в глаза осторожно, спрашивая о чем-то, но натыкается на непробиваемую стену. В прошлый раз это давалось даже легче, но именно сейчас казалось невозможным окончательно. Это было разочарование, полноценное и неуправляемое. И младший был к этому не готов, сжимая мокрый шарф и слыша участившееся дыхание стоящей рядом матери. Потому что у всех троих было ожидание, надежда, даже у брата, который сам писал документ и помогал вытаскивать Тэхена. Юнги нужно пару секунд, чтобы перевести дыхание, сосредоточиться на чем-то другом, более обыденном: где-то в гостиной шумит телевизор, а за окном поднявшийся ветер царапает стекла, но по ощущению — душу. — Оставил его с друзьями. — Юнги не увиливает, замечает опущенную голову брата, гадая, насколько же все-таки открыты карты в этой паскудной игре, где могут быть реальные жертвы. Рядом звучит надрывное «Значит, правда», и мать отходит к плите, помешивая и проверяя давно приготовленные блюда. Юнги знает, что она пытается успокоиться, доставая и протирая тарелки, раскладывая по правильным местам. Он помнит мельчайшие подробности, когда сказал, что хочет серьезно заниматься музыкой. Вплавленный смех отца, принявшего это за дурацкую шутку ничего не соображающего младшего. Снисходительная улыбка старшего брата и легкое касание матери. Это потом окрасилось в болезненное, отдающее хрустящими бюллетенями из университетов, в которых Юнги не будет позорить семью. И самое главное — были такие же протертые до блеска тарелки, пока пара не разбилась из-за поставленного ультиматума, в котором не было места компромиссу. Мину внезапно очень хочется посмотреть на собственную опустевшую комнату, где под кроватью еще должны были остаться диски, а в шкафу — нотные тетради от многочисленных занятий на пианино. Именно сейчас, неконтролируемо, на губах просыпается горькая усмешка, из-за которой отец становится еще более жестким, откладывая газету. Придется сражаться до последнего или не сражаться вовсе. — Давайте сначала отпразднуем. — Женщина расставляет тарелки и достает приготовленные в ожидании домашние блюда, справляясь со всем привычно быстро, легко и изящно. — Я уеду завтра утром. — Юнги не желает оставлять темы в подвешенном, странном одиночестве, решившись именно сейчас поставить точку. Брат садится молча, стараясь не вмешиваться и не вставать на чью-либо сторону, как и мать, что снова замерла с болью на лице. Она осторожно и медленно садится по правую руку отца и легонько касается его запястья, пытаясь предупредить новую бурю, что зреет в темноте зрачков. Но это все тщетно, и озвученные слова, возникающие в пространстве, делают больно не только ей: — Как только подпишешь отказ. Тогда да, можешь уезжать. Если ты, конечно, не хочешь окончательно забыть дорогу к этому дому. Юнги вздрагивает заметно, чувствуя, как болезненно впиваются ногти в беззащитные ладони. Мокрый шарф, хранящий уют дома, уже не спасает, едва не гибнет от жестокости пальцев, пока на кухне снова воцаряется молчание. Мин кивает медленно, не ожидая от себя даже подобного жеста, и разворачивается, стремясь исчезнуть или успеть заказать себе билет. Но он приехал на последнем, и ночные все заняты, он специально проверял еще на полпути. Его шаги отзываются скрипом ступенек, пока Юнги поднимается в свою нетронутую комнату, мягко открывает дверь и вдыхает запах невинности, что царил здесь когда-то. Сердце стучит быстро, нестройно, теряясь в понимании, возможно ли сделать подобное сном и где проведена эта черта, в которой еще можно вернуть все обратно. Юнги садится на кровать медленно, все еще потерянно, шарит рукой и включает ночник, опираясь об стену и закрывая глаза. Все возвращается обратно, только теперь действительно серьезно. У него был шанс исправиться, найти нечто нормальное, создать себя нового, того, кто бы устраивал общество и смог продолжить семейные ценности. Но он в этой неравной битве между собственным видением и окружающей правильностью давно проиграл. Еще в тот момент, когда незнакомый тогда мальчишка окрестил его своим ангелом. Но на самом деле еще раньше, и Юнги отчетливо помнит робкие и несмелые шаги во взрослую жизнь, этот зажатый билет в ладони и огромное желание играть на струнах человеческих душ. Делать нечто действительно свое, оставленное после смерти в назидание. То, что будет жить немного дольше, чем он сам. — Это не я сказал им. — Через приоткрытую дверь шепот брата пугает, но Юнги только поднимает голову, различая скачки теней на стенах. Почему-то именно сейчас хочется рассмеяться, ведь уже не важно, кто именно поставил мнимую точку в семейный петлях. Это та самая ситуация, когда уже нужно резать без жалости, чувств и обязательств. — Они хотели распределить акции своего ресторанчика. Разделить между, но юрист немного подкопал, и всплыли недавние документы, среди которых были и твои тоже. — Мужчина вздыхает даже отчасти отчаянно, и в этом вздохе чувствительный слух различает безумие оттенков, верить в которые не хочется. Блеклая щепотка равнодушия, болотный эгоизм, красноватые вспышки зависти и синеватое волнение. Целый ворох цветов и созвездий, среди которых мертвые звезды на потолке детской комнаты кажутся издевательством. — Все в порядке. Не бери в голову. — Узнать собственный голос оказывается тяжело, особенно, когда он звучит так спокойно и отчасти блекло, равнодушно. Юнги смотрит на стену, улыбаясь чему-то внутри, что зреет и вот-вот даст свои плоды. Через тернии собственных страхов и последних событий он вспоминает великолепность принципа, что помог ему выжить: если кто-то начинает мешать твоему пути, значит он правильный. Верный, способный перевернуть чужие миры, тот, на который другие никогда не решались и не решатся. — Что ты собираешься делать? — Шелест уже воспринимается фоном, пока Юнги наконец укладывается на кровать в попытках временно отдохнуть физически. Сумка так и остается не разобранной, потому что нужды в ней действительно не было. Взгляд скользит по потолку, наполненному звездами, где вместо лампы — огромный Сатурн, запаянный в ограничение многовековым кольцом. Интересно, как далеко он мог бы уйти, не будь связанный собственным разногласием, и Юнги этот маленький символизм мыслей заставляет смеяться. Все оказывается действительно просто, когда есть ради чего бороться, и поскрипывания половиц сообщают, что он, наконец, один. Поэтому сенсор отзывается легким клацаньем, и теплый голос на другом конце шепчет тихое «Алло?» — Он уже спит? На проводе смеются, ласково и отчего-то злорадно, ведь на фоне отчетливые детские крики и визг неугомонного Хосока, что проигрывает в третий раз нещадно, получая свой новый щелбан. Чимин дышит в трубку учащенно, взволнованно, утопая в созданной им же атмосфере, и подходит к источнику криков ближе. — Он не может уснуть без твоего голоса, ты знал? — Пак успевает сказать быстрое, прежде чем цепкие пальцы касаются телефона и Юнги прикрывает глаза, вслушиваясь в огромный поток слов, что похож на лавину, накрывающую сходу и беспощадно. Тэхен через трубку веет счастьем и удовольствием, потому что расстояние не оказывается преградой. И чему Мин отчетливо радуется, так это тому, что мальчик не спрашивает, действительно веря в сказанные на новогоднюю ночь слова. Те, в которые Юнги действительно поверил только сейчас достаточно серьезно. В которых не нужно устраивать чем-то общество, если сердце действительно велит тебе поступать именно так. Он ведь говорил это Тэхену, позволяя прижиматься к боку в попытках защититься от мнимого врага, от одиночества, в которое они попали оба. Юнги осматривает свою комнату, запоминая, фотографируя мысленно, потому что он сделал уже выбор, когда ехал сюда. Или еще раньше, когда подписывал документы на своей кухне. Он никогда не жалел, чувствуя себя свободным, счастливым, правильным, реализуя свою ответственность и отдавая то, что так хотел когда-то получить. Мин вытаскивает из-под кровати диски, прочитывая имена тех, кто стал его путеводной звездой, первыми булыжниками по ветвистому пути вперед. Такие не забываются, хотя и никогда не узнают, что стали для кого-то ближе кровных родственников. Юнги хотел быть для кого-то путеводным маяком, направляющим светом, начинал творить свои песни скромно, пугаясь каждого шороха и нарабатывая синяки вместе с опытом. И сейчас, касаясь к кое-где треснутым коробочкам, помнит, как голодал, продавая свою душу за несколько монет, на которые иногда нельзя было ничего купить. Да, это не жизнь в теплом доме с привычной стабильностью, но Юнги не жалеет. Никогда не думал о том, что ошибся в первом или во втором выборе. Поэтому через время переодевается и укладывается спать на хрустящей новенькой простыни, укрываясь теплым одеялом. Ему кажется, что кто-то прижимается к нему на этой маленькой и узкой кровати, но это всего лишь желание. «Обними меня».       Утро встречает ранней сыростью и морозом, что решился укрепить свои позиции как можно сильнее. Это тревожит, особенно когда приходится ждать поезд на перроне, пытаясь одновременно проснуться и согреться от кофе из автомата. Юнги отпивает редкие и маленькие глотки, выдыхая в шарф и зевая туда же, борясь с легким недосыпом и физической усталостью. Преодолевать такие расстояния для него не в новинку, но это никогда не приносило удовольствия, однако сейчас Мин чувствует легкую эйфорию предвкушения, что уже давно с ним не бывало. Он пытается не думать о встрече с заплаканной матерью на кухне и ее неожиданными расспросами о Тэхене. Ведь складывалось ощущение, что ей действительно интересно, но тешить себя надеждой, что когда-то что-то станет проще, Юнги не хотелось. Он так и оставил незаполненный документ на столе, борясь с желанием перечеркнуть его так же, как вчерашним вечером перечеркнули что-то внутри него. Но это было бы действительно лишним, а поэтому — бесполезным. Странное дело, но после сна дом больше не был для него той самой родной обителью. Подарив воспоминания и позволив запомнить, стены остались глухи и пусты, а скрипящие половицы — обыденностью. Сейчас душа желала оказаться в другом месте, где царил детский беззаботный смех, а в воздух впитался запах какао и зефира. Юнги выдыхает клубком морозного воздуха, выпуская из души подобие сомнений, и прикрывает глаза на мгновение, чтобы рассмеяться от внезапных мыслей. Он похож на Алису из страны Чудес, что бежала от обыденности в зачарованную страну без лишних слез. Или на Икара, который из любопытства и эгоизма сжег свои крылья, отдавшись на волю океанских волн. В мыслях мелькают достаточно громкие имена, примеры, ситуации, но все они пропадают, когда слышится далекий шум приближающегося поезда. Он приезжает ровно в тот момент, когда последний глоток наконец согревает промерзшее тело, а на телефоне появляется свод событий из его квартиры. «Как ты с ним вообще высыпаешься? Он на ногах с пяти утра, и я так больше не могу. Компенсация в виде кофе, пока Чимин пытается отвоевать одеяло. И кстати, у нас закончились зефирки». Кажется, Юнги смеется, пока отдает билет и присаживается на свое место, чтобы проспать всю дорогу, не слыша остальных жалоб от Хосока, в которых он, как и Намджун, не скупился на обороты. Но перед этим у него есть несколько часов, чтобы закончить то, что уже с ночи висело в голове. Все эти раскадровки из первой встречи до той мольбы в глазах на Новый Год. «Подари мне песню моей мечты». Юнги лениво роется в рюкзаке, выуживая рабочий блокнот и подготавливаясь, пока поезд набирает необходимую скорость. Большинство мест пустует, а наушники уютно устраиваются на своих местах, однако музыка так и не обживается в них, потому что собственная, сильная и правильная, идет откуда-то из грудной клетки. Пальцы замирают у первой строчки, вычерчивая начальный знак медленно, еще немного неуверенно, а дальше слова летят между пальцами тоскующими птицами, что наконец нашли свой родной дом.