"СОВЕСТЬ"

Сказал своему психиатру, что слышу голоса. Он ответил, что у меня нет психиатра.

В новом доме, купленном все в том же Мункки в полутора километрах от ставшей неудобной и тесной башни, выставленной на продажу, полным ходом шел ремонт. По настоянию нового хозяина, рабочие в первую очередь привели в божеский, с точки зрения Вилле, вид прихожую, столовую, следовавшую сразу за ней, лаунж и кухню, отделенную только барной стойкой на первом этаже, и одну из спален — на втором. В остальном же здесь царил беспорядок, кое-где на полу лежала длинная пленка, а со стен свисали куски недоободранных обоев. Еще до отъезда, мужчина распорядился, чтобы к дате его возвращения работы были приостановлены, и весь возможный мусор вынесен из дома, а строительные материалы распиханы по нежилым пока еще комнатам. Объяснил, что должен несколько дней отдохнуть, после чего обещал позвонить и сообщить о продолжении ремонта. Теперь же Вилле, от греха подальше начисто выбритый, сидел в полном одиночестве за длинным обеденным столом в столовой, освещенной двумя флуоресцентными лампами, висящими под настенными шкафчиками кухонной стенки и томно мигающей неоновой трубкой, которую встроили по периметру передней стенки бара, расположенного над стойкой. Верхний свет здесь пока не провели. Ему все еще было немного не по себе, пропадало ощущение полной неуязвимости, даже в пределах собственного жилища. В голове бродили неопределенные мысли, отчего она казалась тяжелой, а накатывающий волнами страх отбивал аппетит, поэтому мужчина, отрешенно ковырял вилкой в доставленной из ресторана тальятелле, и потягивал из банки надоедавшую все больше с каждым днем колу. Внезапный стук в дверь заставил его вздрогнуть и обратить взгляд к старинный маятниковым часам: без десяти десять вечера. Свет померк и загорелся вновь. В гости Вилле никого не ждал, но прикидываться половичком представлялось бессмысленным — с улицы было видно, что в доме кто-то есть. Мужчина впервые пожалел, что не приобрел особняк с наличием высокого забора, которым он теперь наверняка обнесет свое имение. И хорошо подумает о колючей проволоке под напряжением. Между тем, стук повторился еще и еще. Вилле встал, и полный решимости нагрубить, отправился открывать, но распахнув дверь, несколько оторопел, а слова просто застряли в горле. На пороге стоял мальчонка лет одиннадцати-двенадцати, держа перед собой бас-гитару без чехла. Создавалось впечатление, будто паренек демонстрирует ее. — Добрый вечер, господин Вало, — учтиво поприветствовал мальчик. Лица его видно не было — погас фонарь, висящий над входом, а вот голос показался отдаленно знакомым. — З-здравствуй. — Мужчина опешил, но на грубости его уже не тянуло. — Простите за поздний визит, я немного затянул с уроками, — оправдывался подросток, — мама велела осваивать бас, а вы легенда в нашем городе. Мировая легенда! Не могли бы вы дать мне пару уроков, ведь вы тоже начинали с этой гитары… Вилле даже растерялся от такой просьбы, но пресловутый и гипертрофированный инстинкт гнал его обратно, в утробу большого дома, подальше от людей, в одиночество и мнимую надежность. — Ты знаешь, парень, не думаю, что сейчас удачный момент. Я только переехал, у меня еще нет всей аппаратуры. Да и света нет, даже свечей, только пара тусклых ламп при которых только глаза ломать. — А если я приду в выходные дни? — настаивал мальчик. — Я очень хочу скорее научиться и был бы горд получить азы у культового музыканта. Его слова бесспорно льстили, но даже лесть не давала повода уступить. К тому же, в памяти всплывали многочисленные скандалы, очернявшие добрые имена достойных коллег Вилле, которых обвиняли в совращении малолетних и, как оказывалось позже, совершенно безосновательно. — Я не могу тебе ничего обещать, потому что редко бываю дома. У меня много работы, и постоянные гастроли. Ты должен понять… Если браться за что-то, то со всей ответственностью, а пара уроков — это мало для того, чтобы понять, что такое игра на басу, и рок-музыка в целом. Мне очень жаль… — Понимаю, — расстроился подросток, опустил голову и поставил гитару на стопы. — Я уверен, в городе достаточно толковых учителей, — попытался приободрить мужчина. — Наверно… — Ступай, пока родители не кинулись. Час неранний. Доброй ночи… — Доброй, — понуро ответил мальчик, после чего музыкант закрыл дверь. На душе скреблись кошки, шипя: «Отказал ребенку в помощ-щ-щи!» и неимоверно тянуло к окну, хотя бы убедиться в том, что парень перешел дорогу. Отодвинув полупрозрачную занавеску, оставшуюся еще от прежних владельцев, мужчина вгляделся в темноту. Удаляющейся фигуры с гитарой наперевес он не увидел — мальчик все еще топтался у порога, но неожиданно время будто на мгновение остановилось, силуэт подростка на долю секунды замер, в тот же момент, с характерным треском выплюнув несколько искр, зажегся фонарь, высветив повернутое к окну лицо. Лицо, которое Вилле видел каждый божий день в свои одиннадцать лет. Каждый раз, когда чистил зубы, мерил обновки в магазине, сидел в кресле парикмахера или проходил мимо витрин. — Этого не может быть! — Им снова обуял ужас, и вместо того, чтобы сковать, погнал ко входу — удостовериться в ошибке, в игре света и тени, воображения наконец! Но порог был пуст. Никого. Ни уходящего, ни убегающего, насколько хватало глаз, да и за углом далеко немаленького строения за такой короткий промежуток мог скрыться только супермен. Вилле сомкнул веки. Вдохнул, выдохнул. Вены на висках бешено пульсировали в такт сердцу. Нервы натянулись до тошноты. Все же сославшись на усталость и излишнюю впечатлительность, мужчина не пожелал верить в увиденное, а, скорее всего, показавшееся, поэтому выбросил из головы все мысли и решил подняться в спальню, не преминув при этом закрыть входную дверь на все существующие замки и проверить окна. Рабочие предусмотрительно поставили временные маленькие светодиодные лампочки, питающиеся от батареек, прикрепив их на перила лестницы и на стены коридоров, чтобы заказчик ненароком не убился в темноте еще до расчета, да и вообще остался доволен их находчивостью, что предполагало неплохую добавку к цене. И теперь, шагая по лестнице и озаряя себе путь, мужчина включал их простым нажатием на прозрачную панель под которой и находились диоды. Его комната была второй по коридору налево. Она оказалась полностью обустроенной и снабженной электричеством. Из приборов музыкант заказал только пару бра на входе и два прикроватных светильника. Спальня располагалась на солнечной стороне, поэтому днем здесь хватало света. Вечера же проходили в полумраке, пригодном разве что для чтения, потому как, по убеждениям Вилле, это помещение создано для отдыха, а не в угоду счетчику электроэнергии. Дернув за шнуровой выключатель бра, мужчина подошел к кровати, чтобы закончить распаковывать вещи. Первым делом проверил ингалятор, переложив его из рюкзака в карман просторных домашних клетчатых штанов, затем вынул одежду из чемодана и аккуратно сложил ее в приготовленную еще днем и уже частично заполненную корзину для белья. Бра мигнуло, отвлекая внимание. — Здравствуйте, господин Вало. — Негромкий баритон из темного угла противоположной кровати стены, и очередная партия шмотья повалилась на пол. На этот раз музыкант не смог сдвинуться с места, и разумного объяснения происходящему тоже дать не смог. — Я пришел поделиться нашей маленькой победой, — продолжал баритон, полный детской радости. — Представляете, у нас получилось! Нашу группу признали в городе! Зовут на молодежные каналы, в клубы. Меня даже узнают на улице! Это так приятно! Я уже дал несколько автографов. Люди интересуются нами, нашей музыкой. Многие из тех, кто встречается мне, даже справляются о здоровье. Я смущаюсь и благодарю. Ведь нельзя отказывать во внимании тем, кто ценит твое творчество, не так ли? — Э… м… — Сознание дало трещину. — А… С кем имею честь? — Ах, простите, я Вилле. — Из угла вышел высокий худощавый молодой человек в идеально отглаженном строгом костюме. Овальное лицо его обрамляли длинные волнистые темные волосы, пухлые, по-девичьи, губы растянулись в застенчивой улыбке. Облик дополнял прямой слегка вздернутый нос и довольно красивые светлые глаза. «Господин Вало» почувствовал резкий спазм в легких и, пару раз кашлянув, сунул в рот трубку поспешно извлеченного из глубокого кармана ингалятора. Заправился дозой «Беротека». Отступил на шаг, потом еще на один, глядя, как визитер наблюдает за ним, продолжая добродушно улыбаться, и вскоре стоял за дверью, крепко держась за ручку, дабы не выпустить это нечто за собой вслед. Но из комнаты не раздавалось больше никаких звуков. Никто не смеялся вдогонку, словно адский демон, никто не рвался наружу. Наступила давящая тишина. «Вызвать полицию», — соображал музыкант и тут же вспомнил, что телефон оставил в столовой, но предательский интерес заставил его заглянуть в спальню вновь. Само собой, в ней никого не оказалось, а посему Вилле решил, что сначала все-таки напомнит о себе своему психотерапевту. Бегом спустившись на первый этаж, мужчина схватил трубку, брякнулся на стул и принялся искать номер врача. — Боюсь, он тебе ничем уже не поможет. Музыкант ошалело поднял взгляд. Перед ним сидела все та же блондинка, все в том же облачении. Закинув ноги на стол, она качалась на своем стуле и чистила большое красное яблоко перочинным ножом, полностью поглощенная процессом. У Вилле задергался глаз. — Кто ты? Кто все эти люди? Что все это значит? — затараторил он. — Что вообще происходит? Это чья-то злая шутка? В чем я виноват?! — Прекрати истерику. — Девушка отрезала кусочек фрукта, положила в рот и посмотрела на мужчину. — Перестань паниковать, начни мыслить и анализировать все, что видишь, только не с точки зрения «Кто это?» и «Я псих, надо к доктору!», а с точки зрения «Для чего?» и «Как я, СУКА, ДО ТАКОГО ДОКАТИЛСЯ?!» — блондинка повысила голос, но тут же успокоилась и продолжила лакомиться. — Ночь длинная, Вилле, гостей будет много. Ты пообщайся, а я посмотрю. Очень надеюсь, что иголки под ногти повгоняешь себе сам, на крайний случай помогу подобрать потолще. А что касается первого вопроса — имен у меня много, но думаю, для тебя, человека читающего, привычнее будет назвать меня Эриния. Уж простите, скандинавы так и не придумали на кого возложить ответственность за совесть. — Она развела руками. — И не надо умничать. — Девушка заметила проблески в отчаянии собеседника, проявившиеся попыткой что-то возразить, - мол, Эринии — собирательный образ и вообще, согласно мифологии, они — мерзкие смердящие старухи. Мы меняемся вместе с представлениями людей, следуя за развитием цивилизаций. Согласись, даже Самаэлю двадцать первого века в образе статного банкира руку пожать гораздо приятнее, чем подергать его же за копыто в дремучие Средние века. Вилле немного подбешивало присутствие этой дамочки, но вместе с тем, рядом с ней он начинал мыслить здраво. — Хорошо, если ты моя совесть, значит должна соответствовать моим идеалам. — Он ехидно прищурился. — Так почему же блондинка? — Я тебя умоляю! Когда в последний раз Совесть кому-то потворствовала?! — хмыкнула Эриния. — К тому же, ни одна из твоих идеалов, — она показала пальцами кавычки, — помнится, у тебя не прижилась… Или с тобой не ужилась. Короче, уточняй для себя сам. Так что, берегу твою психику от отторжения меня любимой. — Отлично бережешь, должен тебе признаться! Прямо до нервного тика! А вообще, если учесть мои предпочтения… Ну ладно, грудь у тебя приличная, таких я не дождался… Или не доискался. Короче, уточню для себя сам, — передразнил музыкант, — средний рост и, — он покривился, — белые волосы, — но тогда ты должна быть толстухой! — Вообще-то, это ты мне должен, так что не выпендривайся, пока я не начала перечислять твои грешки, и ты не поседел раньше времени вдобавок к тику. Хотя, нет, — цокнула девушка, — это слишком просто! Оставлю сию прерогативу тебе. — Хватит качаться! — Вилле пропустил угрозы мимо ушей. — Стул навернешь! Он не пять центов стоит! — Я в курсе! Но смею заметить, за тысячи лет я даже трон ни один не сломала и, представь себе, не упала, если тебя волнует этот факт. — Нисколько! — Мужчина отвлекся на телефон, лежавший в стороне, нажал кнопку, посмотрел, который час. Ночь действительно обещала быть долгой… Он сцепил пальцы и замок и оперся о столешницу. Свет снова мигнул, а за спиной в камине вспыхнул огонь. Вилле посмотрел на дверь и напрягся. Не обманув его ожиданий, та, несмотря на все затворы, распахнулась настежь, впуская очередного посетителя. — Да, черт побери! — довольно воскликнул рослый шатен с затянутыми на затылке волосами. Строгие брюки по фигуре, ботинки-казаки и черная облегающая футболка придавали ему галантности. А внешность никак не отличалась от обитателя спальни, может быть только взгляд стал циничнее. Он кинул на пол дорожную сумку и потянулся. — Хорошо быть дома! Я видел глаза этих юных вожделевших особ, братишка! — Парень положил ладонь Вилле на плечо и протянул руку для приветствия. Музыкант неуверенно посмотрел на него, но на жест ответил. — Привет, милашка! — Шатен обратился к Эринии, изучающей холодильник. Девушка лишь угукнула с набитым ртом и помахала. — Меня хотят! — Вернулся молодой человек к беседе с Вилле, присев на край стола. — Каждая девочка в зале, на стадионе, на опен-эйре! Они рыдают! Я счастлив! Это так возбуждает! Вот что такое популярность! — Парень раскинул руки и сжал кулаки, запрокинув голову к потолку. — У нас пойло есть?! Вопрос застал врасплох, потому что вообще, по идее, холодильник должен был быть пустым, но судя по тому, как блондинка изымала из него продукты, этот факт подвергся сомнению, и не будучи уверенным вообще ни в чем, мужчина отрицательно замотал головой, но тут же решил на всякий случай покивать. — О, отлично! — Шатен принял от подоспевшей блондинки бутылку холодного пива. — Опрокинуть и на боковую! Че-то я так устал! — не прощаясь, он двинулся вглубь дома, вдруг изменившегося до вида квартиры, в которой Вилле когда-то жил. После того, как молодой человек скрылся за порогом помещения, в квартире являвшегося гостиной, музыкант зажмурился, а когда разомкнул веки, все было как прежде, как в его новом доме, в котором в данный момент он и находился. Мужчина перевел взгляд на Эринию, снова раскачивающуюся на стуле. Девушка перестала жевать пирожное, и облизнув запачканные неприлично-белого вида кремом губы, вопросительно вскинула брови. — Я, пожалуй, прилягу, если моя спальня уже свободна, — растерянно произнес Вилле, — иначе, чувствую, инфаркт не за горами. — Приляг-приляг! Но к праотцам не надейся, тебя там еще не ждут. Музыкант включил лампы, улегся на постель и накрыл лоб и глаза подушкой. С полчаса прислушивался к звукам, а точнее их отсутствию, и вроде бы начал успокаиваться. Голова шла кругом от творящегося кошмара: «Надеюсь, у него будет конец?!» — Все зависит от твоей сообразительности. — Ну не-е-е-е-ет! — заскулил мужчина, и приподняв подушку, поглядел на Эринию, полулежащую рядом и занятую страстным поглощением винограда прямо с кисти. — Ты прекратишь сегодня жрать или нет?! — Он сел и сунул подушку под спину. — Видишь ли, какая загвоздка, Германни. — Девушка отложила ягоды в вазу для фруктов, — Если я перестану истреблять твои припасы, я начну жрать тебя. А это гораздо хуже, уж поверь мне, — последнюю фразу она произнесла Вилле на ухо, поглаживая по груди, после чего поцеловала в щеку. Музыкант насупился и скрестил руки. — Долго мне еще тебя терпеть?! — Всю жизнь. Я же часть тебя. Но если будешь паинькой, увидимся нескоро. — Женщина — часть меня? — А кто хвастался бисексуальностью?! — кольнула блондинка. — Расхлебывай! — Это был пиар! — яростно заспорил мужчина. — Да-да, конечно! — Это. Был. Пиар! — настойчиво повторил он. — Да знаю я, знаю! — смилостивилась Эриния, — Совесть по определению не может быть ни мужского пола ни мужского рода. Ты же умный дядька! Фиг с ним, в финском с этими различиями на «он» и «она» проблемы, но ты же а´нглиЦким владеешь, немецким тоже! — Она поднялась с кровати. — Милый! Время секса! — громко возвестила блондинка, пересекая спальню. Лампы закоротило. Взявшись за косяк, девушка развернулась и оказалась в коридоре в объятиях стройного красавчика. Все его естество и внешний вид, начиная от зализанных к затылку остриженных волос и заканчивая заниженной талией черных джинс, указывало на зашкаливающее либидо. На обнаженном торсе красовались всего две татуировки. — Я готов, детка! Готов осчастливить каждую из миллиона моих сочащихся кошечек! — Парень прижал к себе блондинку, стоя позади, и провел носом по ее шее, будто вбирая аромат кожи, при этом как-то дьявольски поглядывая на музыканта, он широко улыбнулся, обнажив щербинку между зубами, и повлек Эринию за собой. — Вот он со мной ладит! — на секунду вернувшись, тихо и удовлетворенно заявила она. Еще некоторое время мужчина, закипая, терпел смех, заигрывания и женские визги, доносящиеся из соседней комнаты больше через открытые там и в его спальне двери, чем через стену. Но когда оттуда послышались стоны, он не выдержал, подскочил как ошпаренный и помчал выяснять отношения. — Эй! Вы что тут устроили! Совсем ёбнулись, сношаться при мне в моем же доме?! Свалили бегом! Оба! — проорал он, вытаращившись на парочку в позе «женщина на четвереньках, мужчина сзади». — А ты кто такой, — невозмутимо поинтересовался красавчик, придерживая краем губ дымящую сигарету, пляшущую от каждого его слова, — чтобы требовать от меня уйти? — Что значит «кто»? Я владелец этого дома! — Пройти в комнату музыкант не решался, потому что еще днем она была лишена какого бы то ни было вида и завалена банками краски, ведрами, мешками со строительными порошками, кистями, валиками и прочими инструментами, а сейчас выглядела, как гостиничный номер. И номер этот мужчина хорошо помнил по оригинальному убранству, подготовленному друзьями специально для него в стиле «нарцисс». Всюду висели его портреты и плакаты с неизменной Хартаграммой. — Аве владелец! Аве владыка! — парень в край охамел. — Но это не ответ! — Чего?! — Кто. Ты.Такой? — еще раз поинтересовался он. — Я — Вилле Вало! — Отлично! А я кто? Повисло недоуменное молчание, в процессе которого Вилле начал осознавать тот факт, что призывает к ответу самого себя. — А теперь, мог бы ты мне не мешать?! Я тут немного занят! — прервал его мыслительный процесс красавчик. — Погоди! — Встрепенулся музыкант, присматриваясь к его партнерше, не обращающей на диалог никакого внимания, — Это же… — Он вспомнил и ее, но довспоминать не успел — слух резанул «голос тысячи языков». — Не я? — Блондинка возникла из ниоткуда. И заглянула в «номер». Мужчина тут же понял, что на самом деле рассчитывал лицезреть именно Эринию, а на ее месте стонала жгучая брюнетка, которую он когда-то притащил в гостиницу из какого-то клуба, где отрывалась вся его команда после очередного концерта. И именно о связи с ней он потом сожалел в нескольких интервью, хотя откровенно говоря, чувства такого не испытывал, и более того, повторял одноночные рандеву много-много раз. И будь у него выбор, повторил бы снова, потому что был молод, пьян и горяч, и спешил попробовать все на свете в приличных количествах. — Кхэ… Ну… — Вилле повернулся к ней и указал большим пальцем на сладкую парочку. — Ты и впрямь решил, что я позволю тебе трахнуть собственную совесть?! — усмехнулась девушка. — Совсем с дубу рухнул? — Она прикрыла двери, оставив любовников наедине. Очередное мерцание уже не вызывало вопросов. — Слушаю, дорогая! — По неожиданно ярко осветившемуся коридору, вырванному снова из какого-то давно минувшего события, не замечая Эринию и Вилле, шел высокий харизматичный мужчина, разговаривая по мобильному. На округлившемся лице его играл румянец, короткие волосы забавно торчали в разные стороны. Фигура раздалась, поэтому он не казался уже тощим, напротив, выглядел более здоровым и впечатляющим, особенно в неизменных темных тонах одежды, облегающей ставшую явной рельефность тела. — Я сейчас встречаюсь с продюсерами, а вечером рванем в клуб — обмывать! — Мужчина остановился и ковырнул пальцем кусок малярного скотча, будто провисшего сквозь пространство и время, из настоящего настоящего в настоящее прошлого. — Я надеюсь, этим летом мы запишем пятый альбом! Но, скорее всего, в Штатах. Ты будешь меня ждать? — радостно вопросил он, даже не сомневаясь в положительном ответе с той стороны телефонной линии. — Отлично, тогда до вечера! И, Йонна, я тебя люблю! — В его словах было столько теплоты и нежности, что не позавидовал бы только ленивый. Мужчина сиял позитивом и был искренне счастлив. Свидетели этой милой сцены переглянулись. Блондинка пожала плечами. Силуэты их погрузились во тьму и снова озарились, но каким-то красноватым свечением. — Еще один появился, — заметила девушка. И действительно, на углу у стены, согнув колени, сидел замученный исхудавший человек с угловатыми чертами лица и воспаленными глазами. Он раз за разом раскуривал сигарету и трясущимися руками тушил ее о тыльную сторону безымянного пальца левой руки, помеченного вытатуированной витиеватой синей буквой «J». Эриния присела напротив на корточки. Вилле возвышался за ней каменным истуканом. — Больно? — Девушка ненавязчиво взяла израненную руку человека, аккуратно и заботливо накрыла своей ладонью. — Больно… — признался собеседник, глотая противный комок, то и дело подкатывавший к горлу, и сдерживая слезы. - И, ты знаешь, я так паршиво не чувствовал себя даже когда Сусанна раскрыла мне свою гнилую натуру, — делился он переживаниями. — А помнишь, с чего все началось? — Блондинка уселась на пол рядом. — М-м-м… — поморщившись, простонал человек. — Да-а-а-а-а, с корысти… — поучительно произнесла Эриния. — Так может быть ты сам виноват? Зачем пытался самоутвердиться за счет Йонны в глазах Сусанны, которую твое новоиспеченное счастье волновало не больше, чем арктических пингвинов сезонное цветение банана? — Йонна не знает, — попытался оправдаться человек. Повернувшись полубоком, он облокотился головой о панель. — Она — нет, а наверху все видят и все помнят. — Но я искупил свою вину любовью! — Упрямству не было предела. — Ты действительно так считаешь? — Не знаю… И не верю больше никому и ничему… Люди низки и коварны, непостоянны и непредсказуемы. Они предают и уходят, оставляя кровоточащие незаживающие раны в душе… А чувства — лишь химия… — А люди-то тут и не при чем, — обратилась блондинка к Вилле. Ее недавний визави погрузился в тень, уйдя на второй план. — Только ты один в ответе за все, что с тобой происходит. — Держись, друг, это еще не конец, — она похлопала человека по плечу то ли подбадривая, то ли предостерегая. Музыкант же молча развернулся и пошел проч. Он сидел на холодном кафеле ванной в той же позе, которую принимал предыдущий герой его личного хоррора, и монотонно стукался затылком о стену. Рядом лежал телефон — единственный источник света, и так же монотонно мигал, а в проеме двери мелькали картинки многочисленных попыток прийти в себя в компании экзотичного вида брюнетки. Сейчас эта девушка вызывала в нем противоречивые эмоции некогда испытанного, пусть и мимолетного покоя при общении с ней и одновременно сожаления от нелепости их недоотношений, начавшихся с полупьяного поцелуя в переизбытке чувств, и закончившихся письмом с намеком на приоритет Вилле, как особи мужского пола, эпилогом из фразы «Но уже поздно что-либо менять!», и лаконичным «Прощай!». — Я могу хотя бы на улице передохнуть от этого? — наблюдая за тем последним ужином с Кэт в маленьком ресторанчике посреди Хельсинки при свечах и за бокалом вина, задал мужчина вопрос в пространство, зная, что он будет услышан. — Конечно, дорогой! — Негромкий ответ и поцелуй в висок. — Конечно нет! Все происходит не для тебя. Все происходит в тебе! И если уж я достала тебя за тысячи километров от дома, думаешь смена обстановки «дом-улица» поможет? И не рассчитывай! От себя не убежишь! А Катерина, между прочим, права. В конце концов, у кого из вас яйца? Музыкант лишь фыркнул. — Ты, кстати, есть не хочешь? Я как-то проголодалась. — Издеваешься? Меня только блевать тянет от всего, что тут творится! — Прогресс! Но с поправочкой! Тебя воротит от самого себя! Проветриться Вилле, все же, решил. Заодно прихватил заначеную на всякий случай пачку «Malboro». После второй сигареты мутить стало еще сильнее, вдобавок разболелась голова. Окончательно измученный, он зашел обратно в дом, и с видом совершеннейшей безучастности бухнулся на диванчик перед горящим еще камином. Уставился на огонь. Глаза слезились от боли, сдавившей черепную коробку. Вилле попытался было расставить все увиденное и пережитое по полкам, но внезапный грохот прервал эту попытку. Дверь, открытая, явно, ногой, чуть не улетела с петель и впечаталась ручкой в панель с такой силой, что раскрошила штукатурку и оставила глубокую отметину. На кресла же, рядом с диванчиком, с диким хохотом приземлились два совершенно нетрезвых тела. — А я тебе что говорил, Бэм?! — переводя дыхание, проговорило одно. — Да пошли они все в задницу! Есть ты и есть я! И целый мир неповторимых ощущений! — выпалило второе, лежа на подлокотниках поперек кресла животом вниз. — Господи! Мы выжрали неимоверное количество наркоты и пойла! — Тебе понравилось? — Какая-то часть меня все еще сопротивляется… — Так заткни ее! — Аддерол есть? — До хренища! — Гони сюда! И за вином метнись! — Первое тело вытянулось и заложило руки за голову. И Бэм послушно метнулся, и дал своему капризному побратиму все, чего он только желал и даже сверх того. И вскоре побратим уже корчился на полу, заходясь неистовым кашлем и захлебываясь пеной. Сам же Бэм угорал, стоя над ним, сочтя это очередным кривлянием, но когда у друга посинели губы, ему стало не до смеха. Лаунж вскоре заполнился людьми в красной форме, а с улицы раздавался вой сирен. После того как пациента погрузили на носилки и вывезли из помещения, Бэм растеряно огляделся, потом взбодрился и с усмешкой и словами: «Сам виноват!» испарился. Дальше опять неслись картинки: больница, медики, процедуры, странное послание от Бэма с приглашением на свадьбу, запланированную на середину пребывания Вилле в плену проводов с каждодневными допросами «чего и где болит?» во время стабилизации его состояния после астматического криза и сердечного приступа. Как реагировать на приглашение, парень не знал, да ему было и не до того… Потом вердикт врачей: «Вы зависимы! И если не пройдете реабилитацию в обязательном порядке, можете поставить на себе крест!» А после, американский реабилитационный центр «Promises», крайне неприятное ковыряние в сознании и, вместе с тем, стойкое отторжение всего чувственного, прогрессирующее недоверие к противоположному полу и полгода душевного одиночества в борьбе за себя и с собой. В итоге, болезнь он победил, но с замкнутостью не сумел справиться даже на четверть, а специалистам свою социопатию на рассмотрение, как проблему, даже не предъявил. Возвращение, восторженная встреча друзей и родных, пара концертов и двухгодичный застой. Теперь он настоящий сидел напротив себя прошлого за столом. Огонь в камине погасил внезапный резкий порыв ветра, и лаунж преобразился в гостиную башни. Ни мыслей, ни желаний, ни целей. Пустота и разочарование. Истощенный морально и физически, фантом обхватил голову руками и сверлил взглядом пустой листок бумаги. Гитара в углу уже покрылась пылью, а некогда воодушевляющее внимание фанатов, периодически призывающих его из-за калитки, сейчас раздражало и злило. Вырвавшаяся из окружающей репликантов сгущающейся тьмы изящная женская рука, держала в длинных тонких пальчиках маленькую прозрачную стеклянную сферу. — У тебя минута, Германни! — возвестила Эриния. — Не отвлекайся на посторонние мысли. Если будешь двигаться в нужном направлении, ты это заметишь. С последним ударом все закончится. — Голос стал зловещим. — Близится рассвет. Либо исчезнет видение, либо ты… — Пальчики отпустили шарик, и он начала отсчет, не подчиняясь никаким физическим силам, чеканя каждую секунду звонким ударом о столешницу и отскакивая на ту же высоту, что и прежде. Вилле полагал, что сам стук заставит его отвлечься, но вместо этого, он рождал свет в его существе, а в самой сфере проступали очертания набирающей затем краску звездной системы. Он действительно начал понимать, что все, к чему он сейчас пришел, это следствие его собственных шагов, его выбора, его образа мышления. И вместо того, чтобы делать выводы из той или иной ситуации, учиться и обращать уроки в свою пользу, совершенствоваться и использовать любое свободное время себе во благо, прийти к тому, что если что-то не получается, значит не должно, а если кто-то уходит, значит он больше не нужен, он сыграл свою роль и принес необходимый опыт и стоит отпускать всех и все с легким сердцем и добрым словом, вместо того, чтобы стремиться к лучшему, он начал замыкаться в себе, он начал винить во всех грехах окружающих, он перестал доверять людям. И только он сам своим негативом сделал из себя угрюмого мизантропа. И эти два года безмолвия ему были даны, чтобы понять, что он человек, а не машина, что иногда нужно отдыхать, что вокруг работы мир не вертится. А вместо этого музыкант, переживая, ненавидя и саморазрушаясь, провел время впустую, сидя дома, обрастая домыслами извне и стальной паутиной изнутри. Не задумался, не решился, не сделал… — Умничка, малыш! Вилле снова восседал на диванчике, а на коленях у него лежала Эриния, глядя как сквозь шторы пробиваются первые лучи солнца. Мужчина улыбнулся и погладил ее по волосам, цвет которых не вызывал такого негодования, как раньше. — Ты понимаешь, что после твоего Ада, я уже не буду прежним?! — Главное, умом не тронулся сразу, значит все пучком! — засмеялась блондинка. — Погоди! — Она поднялась и разместилась рядом. — Я тут что, миллион часов распиналась, чтобы все осталось как было?! Знаешь, вот именно сейчас мне хочется влепить тебе затрещину только за этот вывод! Но поступлю иначе! — Девушка впилась в его губы жарким поцелуем, при этом покидая свое место, и Вилле этот поцелуй показался самым сладким в мире, не сравнимым ни с одним земным. — Мне пора, а у вас, господин, неделя на то, чтобы все переварить и переосмыслить свое жалкое затворническое существование. Начинай меняться. — Она подошла ко входу, открыла двери и, покидая дом, бросила, — иначе я вернусь, и тогда одним холодильником ты не отделаешься! Щелкнул язычок замка. Музыкант глубокомысленно, но при этом упоенно вздохнул и ухмыльнулся глядя куда-то вперед и вниз. На журнальном столике, стоящем между диванчиком и камином, лежала маленькая сфера, заполненная его личной яркой, неповторимой, гармоничной Вселенной…