Призрак чёрной башни.

Тусклый свет причудливого, кажущегося старинным светильника просачивался сквозь чугунные решётки, рассыпаясь сотней бледных пятен среди склянок, подставок и блестящих поверхностей. Системный блок тихо гудел, подсвечивая голубым светом пространство перед небрежно развалившимся на стуле юношей. Тот закинул ноги на стол, подпирая пяткой один из светодиодов, отстукивал пальцам замысловатый ритм, приглушённо доносящийся из наушника-вкладыша, повисшего на груди. Другая ладонь поддерживала смартфон возле уха, а глаза медленно скользили от строчки к строчке открытого документа. — Судя по тому, что я видел, он действительно был сегодня в башне, — тихо пробормотал Вайзли, сдувая лезущую в глаза прядь и нервно поправляя свою порядочно сползшую повязку. В который раз за вечер сползающую! Вот что значит «один раз узел ослабил и приподнял»! Из-под неправильно повязанных тряпок всегда выбивались непослушные волосы и лезли в глаза. Вайзли и так ненавидел, когда волосы падали на глаз демонический и на лоб, а тут просто сходил с ума! — Ты сказал ему хоть что-то? — донёсся взволнованный голос собеседника. — Как я мог говорить с ним, промолчав вообще? — Кто тебя знает! И ты же знаешь, о чём я! Вайзли! Тики, он хоть знает, что к чему? Ты грозился в этот раз бросить его без оповещения… — Он отвергает оповещения! Я не могу ничего с этим поделать! Пора бы запомнить! Проблемы с памятью? — левое веко начало нервно подёргиваться, и парень со вздохом прижал к уголку палец, пытаясь хоть немного облегчить ощущение. За спиной раздался неясный шорох, и Вайзли развернулся, сбрасывая ноги и утопая во тьме. Послышался чей-то вздох, тихие причитания, и парень вновь выпрямился, позволяя голубоватому свечению перекрашивать белоснежные волосы. Он на краткий миг выглянул в окно, будто надеясь что-то разглядеть, и вновь уселся перед монитором, подцепляя телефон со стола. А в трубке уже голосили вовсю: — Но постой! Уже был? Он цел? Это ты его направил, да? Вайзли!.. — Спокойствие, парень! — Вайзли крутанул колёсико мыши, недовольно хмурясь из-за упущенной мысли. — Я попросил бы без воплей. Я работаю, мне нужна концентрация и силы. Так, да. Он был. Сам пошёл. И всё в порядке. — Но он там был? И чего больше в вопросе? Надежды или страха? — Побольше уважения. — Ты себе шею свернёшь, если что-то!.. — Был. Вне сомнения. – Не стал и дальше давить на мозоли вспыльчивого брата Вайзли. — Только воспоминаний не осталось у него. И он меня винить взялся. — Что? — фыркнул кто-то ещё от собеседника. — А ты ни при чём? — Включи громкую связь. Я повторять дважды не собираюсь. Я уверен, что Тики побывал в башне… — Может, он дошёл, и его обратно без памяти отправило, почему сразу был-то? Вайзли раздражённо цыкнул, с силой начиная тарабанить по клавише мыши. — Он только что сам туда при мне прошёл. И внутри. Так что… — Ты… он… вы??? Вайзли, ты понимаешь, что творишь? Вайзли осторожно отложил телефон в сторону, зная, как больно будет, если решит отключиться, и заткнул второе ухо наушником, притягивая клавиатуру поближе. Он был занят. А истеричной родне придётся подождать. На секунду Алвес решил, что всё – галлюцинация. Разрываясь между желанием проверить стол и под столом, протереть глаза и окликнуть кого-нибудь, он всё же припомнил, что находиться здесь не должен, и промолчал, не двигаясь с места и не смыкая век. Вдруг моргнёт – и это исчезнет. Температура в помещении опустилась на несколько градусов сразу, напоминая о приведениях. Мало ли? Нет дыма без огня… Это секретный объект!! Он просто мастерски замаскирован и… Ладонь столкнулась с хрупкой столешницей как раз там, где минуту назад показалась рука. Но теперь там не было ничего. И гаечного ключа – тоже. Зато Алвес потянулся, решительно вооружаясь небольшим металлическим стержнем. Гаечным ключом можно и до смерти забить! Алвес не собирался рисковать! Осторожно переступая мелкий хрустящий мусор под ногами, португалец приблизился к столу и резко ткнул под него штырём. — Эй? — вышло шёпотом, но вдруг это кто-то мирный? Бродяжка какой забрался. Не обязательно ведь у него злые намерения! Алвес осторожно перегнулся, включил фонарик и ничего под столом не уловил. Распрямился и осветил другие углы комнаты, не заботясь о собственном обнаружении. Дыры выходят к воде – здесь некому видеть его слабые сигналы. — Может, и впрямь привидение? — вслух поинтересовался он, надеясь, что, признав себя побеждённым, приблизит конец. Чувство назойливой, но аккуратной слежки нарастало. — Здесь кто-то есть? — тихо позвал он, возвращаясь в коридор или то, что его напоминало. И позвал чуть громче, — Эй! Неестественная тишина пробиралась под кожу, зарождая ощущение собственной исключительности – один живой посреди мёртвых коридоров. Давно мёртвых. Безнадёжно. Навечно. Алвес не удивился бы, обнаружив, что башня – апартаменты воплощения смерти. Вряд ли рядом с таким существом должно что-то жить, ведь так? Алвес скользнул пальцем по экрану, опять выключая фонарик и переводя дух. Строение не выглядело обжитым и изученным – но это-то ладно. Терпимо. Однако сейчас медленно, по кусочкам и шагам складывалось ощущение, будто ни к чему внутри не прикасалась рука человека лет уже… Сто? Шумно сглотнув, Алвес задержал дыхание, всматриваясь в истлевающую бумагу под ногами, не в силах разобрать хотя бы полслова. Нет, не складывается. Здесь пыльно, конечно, но за сотни лет было бы хуже. Наверное. Да, в стенах полно окон, дыр и нехватающих дверей, ветер и сейчас игриво завывал в тёмных закутках, словно разрушенная башня стала его любимым музыкальным инструментом. Красиво играл, до мурашек и волос дыбом. Алвес поаплодировал бы, если бы руки не были заняты, сжаты в кулаки, так как раскрытые ладони безжалостно дрожали. Так и хотелось громко и уверено провозгласить что-то вроде «Я знаю, что ты здесь!», но реплика больше подходила маньяку, уговаривающему жертву выйти в свет. А его поскользнувшийся рассудок отчего-то рассудил, будто им эта фраза подходит просто отлично. С каких пор Алвес начал думать о себе во множественном числе? Что он будет говорить стражам порядка, когда его здесь обнаружат? Может быть, он и впрямь сумасшедший и оттого не помнит, что делал вчера? — Вторая личность? — просто чтобы понять, как оно звучит, произнёс Алвес вслух. И довольно громко. Перила возмущённо взвизгнули, недовольные вынужденной стыковкой с не пойми откуда взявшейся тумбой. Алвес, только решивший игнорировать лестницу, конечно же… Пошёл на хрен! Сейчас, он будет идти туда, где тумбы падают! Может, там хрупкий пол! Может, никто здесь не работает и не прибирается оттого, каким хрупким стало строение за годы, и вовсю идут споры о его восстановлении или сносе! Мало ли! Алвес торопливо шагал прочь, цепляясь для равновесия и поддержки за стену, каждый раз с тревогой ожидая, что пол рухнет прямо под ногами. Задрожит, прогнётся, расползётся уродливыми трещинами, и вся башня вместе с ним, с тем, кого она нетерпеливо ждала столетие, с ним, кого так жаждала забрать с собой… Это не его мысли! Португалец обернулся, останавливаясь, только сейчас замечая, как стало трудно дышать и как подгибаются ноги в коленях. Что за чушь лезет ему в голову? Почему он решил, будто башня хочет его убить? Она старая и в аварийном состоянии, наверное. А может, это всё шоу. Дыхание успокаивалось. Алвес привалился к косяку плечом, не обращая внимания на занозы, впивающиеся в кожу сквозь тонкую ткань, опустил голову, прикрывая глаза. Чем бы оно ни было, оказалось, это жутко — ходить здесь, не понимая даже, что ему нужно, не пора ли вернуться, не стоит ли… Оглушающий грохот прямо под ухом, толчок, от которого с лёгкостью отлетаешь к противоположной стене, боль, пыль… Алвес едва успел прикрыть голову рукой, чувствуя всё равно тёплую кровь, стекающую за ухом, и боль сразу в нескольких ушибленных местах. Голова гудела, а сквозь наворачивающиеся слёзы он мог разглядеть лишь всё те же осколки камня, пол родной и небо… Стена взорвалась. Он опёрся на стену и теперь прямо там же широко распахнутыми глазами разглядывал небо, теряющее закатный румянец. Всё ещё не веря глазам, оттирая с щеки кровь и прихрамывая, проковылял ближе, вытянул руку, желая наткнуться на камень, отделаться временным или колоссальным помешательством. Рука ничего не нашла. Чувство, будто кто-то смотрит сзади, больше всего на свете желая толкнуть в спину, побудило упереться ладонью в крепкую кладку, не понимая, как оно вообще могло случиться. Что-то прилетело в стену снаружи, что она разлетелась? Но нет, по ощущениям слишком сильно. И какой шанс, что попадёт именно в стоящего Алвеса? Он до сих пор с лёгкостью разглядывал валяющиеся на полу осколки камня. Побитые, мелкие и крупные. Самые разные. И явно из тех, что раньше здесь не было. И впрямь призраки агрессивные, оттого здесь ничего сделать и не могут? Призраки? Алвес и впрямь оказался готов принять настолько абсурдную идею? Всю сознательную жизнь португалец называл себя атеистом, не верящим ни в души, ни в богов, чувствуя отвращение к любым религиозным веяниям. Порой был очень груб и резок, когда поднимались такого рода вопросы. Игнорировал религиозные, даже повсеместно принятые праздники, предпочитая в эти дни работать, но подальше от жалующихся на неудачную смену и позицию коллег. Вся эта мистика, гадалки, экстрасенсы, демоны, души, призраки – всё находилось в отсеке с небрежной подписью «не требующий внимания и времени мусор». Любой, кто знал Алвеса хоть месяц, знал эти особенности. Знал, что не переспорить. Но сегодня… Сейчас… Все эти нервничающие дамочки, с придыханием повествующие о холоде призрачных фантомов, проходящих мимо, и тепле, струящемся из рук чудесного целителя, блекли по сравнению с Алвесом и его ощущениями. Живая башня. Чужие взгляды. Взрывы. Шум. Неясные, безумные мысли. Он снова шёл, куда мог идти. Впервые Алвес пожалел, что не изучал психологию и понятия не имел, что это за симптомы, как с ними дальше жить и похоже ли это вообще на заболевание. Или всё же заговор? Что-то очень больное было в этой башне! Алвес лишь бегло оглядел просторное помещение, отдалённо, по инструментам и старым машинам, каких, как раньше думал Алвес, быть в девятнадцатом веке не могло, определил помещение в ранг лаборатории. Поёжился, представляя, что за эксперименты могли проводиться здесь… Экзорцисты. Изгоняют демонов. А как они их находят? Язык горчило осознанием и проведенной с инквизицией параллелью. Здесь даже пыточные могли иметься. Или ещё какая дрянь. Чего Алвес сюда припёрся? Нет, он срочной пойдёт вниз. Или вверх. Нет, из стены этажом выше, что разлетелась, виднелось небо и улица! Или там больше этажей было? Где здесь окна и дыры, что помогут определить местонахождение по отношению к самой земле, а? Алвес поёжился, задрал голову, потирая расцветающий на плече синяк — один из многих полученных от капризной стенки (странно, что насмерть не убился!), и, не улавливая ни одного пятна, принюхался. Воздух всё ещё казался свежим, но ни одного сквозняка ноги, как назло, не улавливали. А Алвес кружился на месте в окружении пугающих экранов, каталок, столов, стекла. Здесь не было дыр. Почему тогда Алвес так недурно разглядывает предметы, особо не напрягаясь? Телефон оставался в руке, но свет не зажигался. Здесь не темно, но никаких источников света. С ним самим всё точно в порядке? Алвес моргнул, закрыл глаза на время, но видеть хуже не стал. Приятная полутьма, позволяющая присматриваться и точно называть предметы и, кажется, не имеющая особо тёмных мест вообще! С каких пор эта фигня происходит с ним? Не с тех ли, как взорвалась стенка? Может быть, он… мёртв? Холодный пот как бы напоминал, что мёртвые на такое не способны. Но Алвес о том не думал. Не думал ни о причинах, ни о следствии, просто шёл обратно или думал, что шёл обратно, потому что там, где должна была быть лестница, – лишь стена, а где пролом, удобный для спуска и подъёма, – пролом лишь ещё ниже. Голова кружилась, воздух вдруг показался очень пыльным, спёртым, забивающим горло и лёгкие. Алвес обессилено опустился, тихо повторяя, что от удара по голове вполне мог начать бредить. Возможно, всё здесь лишь сон. Возможно, что-то с его памятью. Или его вторая личность продолжает дурить. Со стоном Алвес врезал кулаком в большую дверь с красивым узором, что, конечно же, не поддалась. Трясясь, вгрызаясь пальцами в рельеф, прошипел пару крепких ругательств и обернулся, только чтобы столкнуться лицом с… С маской. Белоснежной, узорчатой, остроносой полумаской, что скрывает лишь верхнюю половину лица и сияет, словно посыпанная серебряной пудрой. Карнавальной, венецианской, глупой, но, может быть, даже красивой — признал бы Алвес, если бы хватило дыхания. Потому как маска была единственным материальным объектом среди всего, что Алвесу удалось разглядеть. Позади и вокруг клубился белый дым, вовсе не похожий на тот, что используется во время спецэффектов, чтобы скрыть лишнее или дать нужное впечатление. Дымка напоминала призрачный, гладкий плащ, белоснежный, плывущий в воздухе, подчиняясь законам неведомых ветров и несуществующих сквозняков. Туман не доходил до пола. Между полом и туманом не было ничего вообще. Туман парил в воздухе прекрасной мантией, струясь вокруг маски. Маска смотрела Алвесу прямо в лицо. Тихий вскрик покинул горло вопреки желанию и усилиям. На полноценный вопль привалившемуся к стене за спиной Алвесу не хватило лишь дыхания. — Что ты… Маска, не сводя пугающего безглазого взгляда, слегка наклонилась в бок, словно вопрошая. Или недоумевая. Отклонилась, заглядывая вверх. Алвес отступил вбок. Осторожно, касаясь ладонями стены за спиной, будто перебирался по краю утёса, и одно неверное движение отправит в бездну. — Это вообще… Мало ли что Алвес собирался сказать и чему возмутиться? Главное, что маска вдруг взмыла под потолок, хищно расправляя полы плаща и вьющиеся вокруг ленты, что выглядели так же материально и грозно, как и сама маска. И Алвесу было плевать на то, как оно выглядит со стороны – он бросился прочь, напоследок попытавшись ударить неизвестное нечто. Рука прошла сквозь шелковистое, невесомое, не причинив никакого вреда и, кажется, оставшись цела. Чего не скажешь о психике Алвеса, кинувшегося прочь, не разбирая дороги, ни разу не свалившегося и не переломавшего себе кости лишь благодаря мистическому зрению или скрытой, не менее удивительной подсветке. Он заставил себя остановиться, лишь упёршись в стену и со всей ответственностью понимая: придётся вернуться назад и избрать другой путь, если желает двигаться. Тупик оказался лаконичным и естественным – не обвал, каких здесь встречалось немало. Самый обычный конец коридора, пробегая по которому Алвес не открыл ни одну дверь. Бежать по прямой всегда проще. Никаких витающих существ или масок поблизости не наблюдалось. Но Алвес вообще не знал, где он может находиться после такой пробежки. Кажется, он бежал вперёд по большей части, что равно «по кругу», учитывая форму башни, и вниз. В ту пору он заботился лишь о скорости передвижения, эффективности и старался избегать захламленных, подозрительно хрупких помещений. Как такая опасная развалюха вообще может стоять посреди парка и быть едва ли не главной туристической достопримечательностью? Здесь всё… Или оно лишь выглядит хрупким и заброшенным? Тогда работали профессионалы. А Алвес, пытающийся сдержать истерический хохот, чем-то накачан по самые уши. Или изначально больной на всю голову. Губы дрожали, и в груди клокотало нарастающее нечто, распирающее грудную клетку, грозящее острыми краями вырваться сразу со всех сторон, разрывая тело, и картинка в воображении предстала столь яркая, ясная и подробная, что губы разжались, и хохот вырвался из-под контроля, снося остатки здравомыслия. Он не пытался определить, куда перемещается и что будет делать, когда откроется причина происходящего. Алвес не был уверен, что доживёт до счастливого мгновения данного открытия. Он лишь хохотал и перемещался медленно, цепляясь за стены, щурясь во тьму, податливо раздвигающую перед ним края подрагивающего в слезах изображения. Грудь болела уже от хохота, от недостатка воздуха, и все ушибы оказались незначительными, когда, из последних сил захватывая воздух, Алвес рухнул на пороге едва прикрытой комнатушки. Со стола свешивалась бледная рука. Может быть, это даже был не стол. Может быть, то, что лежало там, было жертвой, но очень ясно в сознании Алвеса проступило понимание, что у маски с туманным плащом не было рук, а именно её он и запомнил первой. Неестественно бледную и немного странную, будто игрушечную или одетую в перчатку. Рука, свешивающаяся перед его лицом, выглядела настоящей. Хоть и тоже довольно бледной. Алвес медленно приподнялся, приглядываясь к очертаниям хранящегося под простынёй тела. Его лицо было удивительно молодым, совсем ещё мальчишеским, тонкая ручка с рельефной мускулатурой безжизненно свисала из-под простыни, но ничего, кроме силуэта, рассмотреть не удавалось. Только факт отсутствия второй руки — проглядывался лишь совсем небольшой обрубок плеча и ничего кроме. Но самое главное — это белоснежные ресницы и волосы. Белоснежные! Сказка приобретала всё более безумные очертания, неожиданно становясь так близка к истине, что, прокусив до крови ладонь, Алвес снова захохотал, не понимая, почему и что такого в этом юноше и ситуации, что по щекам текут слезы. Ни смеха, ни боли. Но рождённые всё от тех же чувств, взорвавшихся безумной феерией в груди и ударивших в голову до треска черепушки. Он просто хохотал, плакал и сходил с ума, когда дверь пронзительно заскрипела, и талию вдруг обвила серебристая лента. И Алвес совсем не удивился, когда руку перехватила чужая, белоснежная, голову накрыла тёмная пелена, и пол поплыл под ногами. Рука, кстати, как он успел радостно заметить напоследок, оказалась левой! Проснулся Алвес сам. Но уже от знакомого ощущения пронизывающего холода и неудобной лежанки под собой. Трава-то в парке ничуть не смягчала положения! Зато опять пропитала свежей сыростью шмотки ненавидящего этого португальца. По крайней мере, сегодня его никто в таком состоянии не узрел. Вокруг, расплываясь, пылали фонари, в отдалении слышался смех и пахло сладким, вызывая невольное слюнотечение и ворчание желудка. Алвес осторожно поднялся, отмечая, как побито его тело после взрыва стены, с удивлением отмечая сидящего рядом Вайзли. — Какого? — Ты вышел не через главные ворота, но я отслеживал тебя, — тихо отозвался Вайзли, почему-то улыбаясь. — Разбудить не смог. — А?.. — Что случилось в башне? Алвес нервно оглянулся к темнеющей башне, что казалась так близка и далека одновременно, и выдохнул, не скрывая лихорадочного блеска пожелтевших глаз: — Без понятия, но я должен туда вернуться!