Хранитель и запасной принц

      Прихватывая на пути с подносов и со столиков виноград, оливки и сушеные абрикосы, Кирэн затирается в толпе снующих рабов и слуг и раздумывает над целью, с которой ищет Императора. Он никак не может решить, ищет он Императора, чтобы убить его, или для успокоения охотничьего, хайдекского инстинкта достаточно будет просто посмотреть в глаза правителю бескрайней и безжалостной страны. В конце концов, Кирэн прихватывает небольшой острый нож для разделки баранины и прячет его сбоку за поясом штанов. Штаны — широкие, хайдекские, и нож в них совершенно не виден, спрятанный в складках. Правда, планируя покушение на Императора, Кирэн припоминает рассказ Зиния обо всем семействе, и думает, что младшего братца тоже нужно будет прирезать. Может даже, начать с царевича Ференция. Ну а девятилетний наследник пока что совершенно безобиден. Сам помрет.       Азарт терпко и приятно горчит у Кирэна во рту, и он подслащивает слюну сушеными фруктами. И ему радостно и страшно одновременно. Порешить императорскую семейку, выкрасть своего собственного Энкиса и удариться в бега. Вот оно счастье хищного, дикого хайдека. Надо же, наконец, извлечь выгоду из своего пребывания в сердце Империи. Для чего-то же Боги привели его сюда!       Ориентироваться в многолюдном дворце оказывается намного проще, чем Кирэн раньше думал. Если представить себе дворец как гигантский муравейник, то стоит следовать вдоль муравьиных потоков, чтобы приходить в места, где происходит самое интересное. Следуя по натоптанным ногами прислуги тропам, Кирэн выходит в зал бежевых тонов с травертиновым полом. С южной стороны выход на увитую плющом террасу. Зал наполнен степенными сенаторами, мирно общающимися под журчанье мраморного фонтана в центре. Они одеты примерно так же, как и Гевелий, только окантовка тоги у всех разного цвета, что означает разный статус. Смотрятся эти гости Императора солидно, хотя среди них есть и молодые мужчины.       Кирэн думает, что здесь может быть и Энкис. Он высматривает своего раба-хозяина в толпе, но не находит. И даже приходит в замешательство. Если Энкис не здесь, то где же он? Куда мог деться Гевелий Крид, и есть ли он вообще во дворце?       Пребывая в некоторой растерянности, Кирэн случайно налетает на один из невысоких столиков с посудой из тонкого стекла. Посуда с мелодичным звоном падает на пол и рассыпается множеством стеклянных брызг. И Кирэн внезапно становится видимым для окружающих. До сих пор был невидимкой, как десятки других рабов и слуг, и вдруг становится осязаемым и реальным для небожителей в парадных тогах.       Знатные леруанцы оборачиваются к Кирэну и недоуменно смотрят на неосторожного раба, посмевшего выдать свое присутствие. Кирэн мило улыбается и прихватывает с подноса случайно оказавшегося рядом слуги пригоршню оливок и запихивает себе в рот. Слуга замирает, как громом пораженный, как будто невольно стал соучастником кровавого преступления, и его теперь мучительно казнят. Да и сенаторы становятся похожими на статуи, они потрясены так, как если бы рыбки из фонтана отправились погулять на террасу.       — Ты чей? — спрашивает Кирэна, наконец, один из рядом стоящих мужчин.       Рабы Крида носят на правом запястье кожаный браслет со своим реестровым номером. Остановить раба с таким знаком — покушение на чужую собственность, это противозаконно. Такой же браслет Гевелий надел на руку Кирэну, когда они выезжали в столицу. Но Кирэн, устыдившись на себе рабской метки, выбросил его по дороге в ручей. Гевелию ничего не оставалось, как простить, понять и разрешить Кирэну ходить без опознавательных знаков, он только просил следить за безопасностью, не лезть в драки и держаться ближе к охране. И вот сейчас сенаторы смотрят на запястья Кирэна, ожидая увидеть хозяйский знак. Отсутствие браслета жжет Кирэну кожу, сейчас он был бы кстати, зря выкинул. А еще мужчины смотрят на вышитый воротник хайдекской рубашки, и им становится любопытно, а поскольку настроение у всех праздничное и расслабленное, с Кирэном разговаривают милостиво.       — Ты потерялся, парень? Хозяина ищешь? Не бойся, скажи, кто твой хозяин, мы поможем тебе найти его. Эй, господа, чей это парень? Кто потерял раба?       Поднявшийся гул перекрывает чей-то подозрительно знакомый зычный голос:       — Это Кирэн Гевелия Крида!       Кирэн поворачивает голову на свое имя и имя Энкиса и перестает улыбаться. Туллий. Вот это неприятность! Туллия Кирэн побаивается. В отличие от Зиния он не будет думать о последствиях перед тем, как ударить. Воин и полководец, очень опасный. Туллий тоже в тоге, как и остальные мужчины, но у него тога короче и удобнее, чем у сенаторов, и сверху надет пурпурный плащ легата. Кирэн буквально ждет удара со стороны Туллия, держится за него взглядом, чтобы моментально отреагировать на нападение. Но Туллий двигается неторопливо, как остальные патриции, а смотрит серьезно и спокойно.       — Давай я тебя провожу к своим? — подчеркнуто вежливо предлагает друг и родственник Энкиса. — Гевелий будет искать тебя, Кирэн. Ты будешь ему нужен.       Кирэн вспоминает о стукнутом в подреберье Зинии и понимает, что «к своим» возвращаться его не тянет, но, с другой стороны, спорить с Туллием может быть весьма опасно. Кирэн в нерешительности переступает с ноги на ногу. Проблему решает Энкис, незаметно подошедший со спины.       — Спасибо, друзья, что присмотрели за Кирэном.       Энкис кладет руку Кирэну на плечо, и тот растекается теплой лужицей умиления. Энкис! О Боги! Самый лучший, любимый, неземной. И никого не хочется убивать, когда рядом стоит Энкис и мягко теребит ткань рубашки на плече. Да пусть живет этот засранец Император. Черт с ним! Главное, чтобы Энкис был рядом. Как же хочется ему вставить. Да, можно прямо здесь. А вообще все равно где и как.       — Пойдем, Кирэн, — зовет Гевелий поплывшего хайдека, — один человек очень хочет с тобой познакомиться.       — Возвращайся, Гевелий, мы с тобой толком еще не поговорили после твоего приезда! — зовет один из сенаторов, на вид примерно одного возраста с Кридом.       — Обязательно, Донелий, закончу с Кирэном, и вернусь, — с готовностью отвечает Гевелий.       — Он забавный, — сенатор показывает бокалом золотистого вина с шариками мелких пузырьков на хайдека.       Гевелий задумчиво смотрит в указанном направлении и неуверенно соглашается:       — Да, иногда бывает.       Кирэн, размякший в присутствии любимого, игриво улыбается и забирает бокал у растерявшегося Донелия, прихватив за ножку двумя пальцами, собираясь разжать и уронить на пол в кучу осколков, которые кропотливо прямо сейчас собирают рабы-невидимки:       — Спорим, он меня не отдаст?       Донелий нервно дергает подбородком, при этом отчетливо стукает зубами. Гевелий осторожно, молниеносно подхватывает бокал у Кирэна, как будто в тот самый момент, когда пальцы хайдека уже разжались, и, не пролив ни капли вина, возвращает владельцу. Так может делать только годами вышколенный раб, привыкший ловить посуду небрежно выпущенную их рук хозяина. Кирэну становится не по себе, когда он понимает, что ни один из стоящих рядом мужчин не понимает, откуда приобретены рефлексы ловить бокалы на лету у Гевелия Крида. Для них это просто фокус, а не подчиненное чужим привычкам годами рабства человеческое тело.       — Извини, Донелий, иногда Кирэн бывает чересчур забавным, — ровно поясняет Гевелий и выводит Кирэна из зала в полутемный коридор, противоположный тому, где мельтешат рабы с закусками и напитками.       Там в полумраке Гевелий останавливается и недовольно спрашивает:       — Что с Зинием?       — Живой, — небрежно отмахивается Кирэн, но заметив, что Гевелию не до смеху, добавляет: — И здоровый. Почти.       Но Гевелий не улыбается, и по чуть заметному шевелению желваков на скулах, заметно, что он рассержен. Кирэн непринужденно подтверждает еще раз:       — Я обошелся с ним почти нежно, Энк. Не сердись!       — Кирэн, — вздыхает Гевелий, — если ты хочешь повторить наш эксперимент на конюшне, достаточно просто попросить меня об этом, тебе вовсе не обязательно бить и пугать ни в чем не повинных людей.       Кирэна прошивает жаркая волна от поясницы в загривок. Он помнит тот эксперимент, когда было волнительно, страшно, больно и обжигающе приятно одновременно. Он совсем не против оказаться на конюшне вместе с Хеве и пережить ожоги болезненного наслаждения. Но фраза Гевелия звучит так двусмысленно, что Кирэн молчит, опасаясь, что второе ее значение — это хоть и очень аккуратная, но все-таки угроза. Кирэн мнется в сомнениях. И заметив это, Гевелий смягчается:       — Кир, я пошутил. Но своих людей я не дам бить никому. Даже тебе.       Ну конечно! Что еще ждать от Энкиса, когда-то целых два дня тащившего на себе раненого Строния! Чтобы он закрыл глаза на самоуправство Кирэна по отношению к верным Криду людям?       — Кирэн, ты же понимаешь, что нечестно бить людей, которым тебя бить запрещено?       Гевелий спрашивает и как будто сам задумывается: а понимает ли это Кирэн? Может быть, тот понимает прямо противоположное? Что бить честно только тех, кто не может ответить?       Кирэн смиряется с тем, что разговор не шуточный, и примерно нудит:       — Я больше не буду, честно. И перед Зинием извинюсь.       Гевелий медленно кивает, давая понять, что услышал, запомнил, проконтролирует. Затем неожиданно привлекает к себе хайдека и целует в губы. Кирэн все еще ловит теплое дыхание любовника, когда понимает, что его только что весьма ненавязчиво обыскали. Проводит заторможено пальцами по губам и смотрит на сенатора Крида, покачивающего в руке разделочный нож. Кирэн столбенеет: клинок в руках у Энкиса! Это один из основных запретов!       — Энкис, это что?! — у Кирэна от шока дыхание сбивается.       Гевелий не сразу понимает причину изумления бывшего вождя. Рассеянно помахивает конфискатом, как будто раздумывает, что с ним дальше делать:       — Что, Кирэн?       И вдруг вспоминает. Резко мрачнеет, зябко дергает плечами:       — Как ты меня накажешь за это?       Кирэн смаргивает и смотрит смирной овцой:       — Никак, Энкис, — и решает, что выгоду из непослушания Энкиса надо-таки извлечь: — Если еще раз поцелуешь!       Гевелий легкомысленно хмыкает, кидает ножик на пол и откидывает носком сандалии в сторону, а потом уже дружески обнимает Кирэна за плечи:       — Все, Кир, пошли. Тебя ждут.