Хранитель и запасной принц

      Двери распахиваются перед Кирэном и Императором как по волшебству, почетный караул отдает честь. И Кирэну кажется, что честь отдают ему, хотя он понимает, что, конечно же, Доминусу, идущему рядом. Они выходят в зал без окон с десятком монументальных дверей по периметру. Одна из дверей из двух белоснежных створок, уходящих под потолок, ведет в тронный зал. Эта дверь еще закрыта, а по бокам стоят неподвижные легионеры в золоченых шлемах с оранжевыми офицерскими перьями. Кажется, они даже не дышат. В зале к потолку подвешена люстра с тысячами свечей. Кирэну кажется, что тут так светло, как будто в помещение принесли настоящее солнце. Неужели свет исходит от люстры? Кирэн упирается взглядом в склонившего голову Энкиса, стоящего чуть впереди почетного караула. В руках Энкис держит что-то тканное, ярко-красное. Кирэн ощущает, что свет идет вовсе не от люстры, а от лучистого Энкиса, скромно склонившего голову. Любимый, неземной, единственный Энкис опять, как всегда, озаряет путь Кирэна к его триумфу. Только теперь еще он сам его на этот путь привел.       Энкис приветствует Императора легким поклоном, потом подходит к Кирэну, и накидывает ему на плечи то, что держал до этого в руках. Кирэн рассматривает себя, пока Энкис хлопочет над ним, расправляя складки. И в изумлении переводит взгляд на любимого, не понимая, как здесь оказался парадный плащ вождя хайдеков.       — Энк, он же сгорел!       — Нет, мой господин. Я подумал, что он тебе еще когда-нибудь пригодится, и забрал с собой. Я его почистил и постирал, и привел в порядок. Ты доволен, мой господин?       — Энк, ты… — Кирэн не находит слов. Ему кажется, что его сердце сейчас просто лопнет от избытка радостного удивления и забрызгает кровью весь зал. И это будет не страшно, а весело и огненно, как взрыв фейерверка.       Энкис делает знак кому-то стоящему за спиной Кирэна. Кирэн не оборачивается, он доверяет. Сзади появляется Грат в праздничном синем плаще принца хайдеков. Мальчик подает отцу тот самый короткий меч, с которым вождь принял свой последний бой в деревне хайдеков, в позолоченных ножнах, с поясом. Кирэн уже ничему не удивляется, он принимает оружие и крепит у себя на поясе, застегивает бронзовую пряжку, начищенную до блеска, любуется своим отражением в зеркальной поверхности меча. Таким смешным и далеким кажется ему сейчас эпизод с кражей кухонного ножа для убийства Императора, когда вот сейчас у него на поясе настоящий боевой меч, но люди вокруг — свои, и если сейчас кто-нибудь нападет, то Кирэн будет их защищать. Да, даже Императора, будь он неладен.       — Ты готов, мой господин? — с поклоном спрашивает Энкис.       — Да… — рассеянно кивает Кирэн, чувствуя, как внутри поднимается возвышающий дух хайдекских королей прошлого, тех самых, которые когда-то жили на имперских землях, и были просвещенными и милосердными и сохранили для потомков свою волю, свою письменность и свою веру в то, что хайдеки выживут, выстоят и когда-нибудь снова будут великими.       Кирэн делает шаг к ожидающему его Императору, чтобы вместе с ним выйти в тот зал, где вождю хайдеков снова уготовано почетное место рядом с правителем. Кирэн снова уйдет в ту жизнь, которая питала его энергией, жизнь сражений, политических и экономических решений. Жизнь, которую наполняла абсолютная власть.       — Ты готов, вождь? — теперь вопрос от Императора.       И… Кирэн замирает на месте, вспоминая того, кто стоит сзади, того, кто, как всегда, остался в тени. Как на увековечившем его гобелене.       — Нет, Император, я не готов. Я не пойду один. Гевелий Крид пойдет со мной рядом. Мы с тобой творили войну, Император. А он сотворил больше, он сотворил — мир. Он больше нас обоих достоин почестей и уважения. Либо он пойдет со мной, либо я останусь с ним здесь.       — Конечно, Кирэн, — Император удивлен, — для сенатора Гевелия Крида и так приготовлено почетное место за моим столом, но если ты хочешь, чтобы он пошел сейчас вместе с нами, то пусть будет так. Если он будет не против.       Кирэн возвращается к скромно стоящему с опущенной головой Энкису. Рядом с учителем остался Грат, мальчик льнет к старшему, не так, как будто ищет защиту, а, напротив, как будто подставляет свое плечо. И Энкис, опустив руку на плечо своего одиннадцатилетнего воспитанника, не столько поддерживает его, сколько опирается. И в глазах у Грата такая пронзительная мальчишеская преданность учителю, что у Кирэна щиплет в носу.       — Грати, сынок, разреши я поговорю с твоим учителем? — мягко просит Кирэн. — Я обещаю, что больше никогда его не обижу. Ты позволишь?       — Да, — растерянно отвечает Грат и делает шаг в сторону, позволяя отцу подойти к Гевелию Криду.       — Энкис, — Кирэн протягивает руку к своему незаходящему солнцу, греет пальцы в его теплых лучах, прежде чем прикоснуться к плечу. — Пойдем со мной, Гевелий Крид. Мы пойдем вместе, ты и я. Никто не позади, никто не склонив голову, мы пойдем рядом.       Гевелий не готов к предложению вождя.       — Прости, мой господин, я отвык быть в центре внимания. Я присоединюсь потом, за праздничным столом. Но почести, которые оказывают вождям и правителям, мне сейчас не по статусу. Иди с Императором, Кирэн. Это твой день. Получи все, что тебе приготовили. И не сомневайся, что ты достоин всего этого. А я разучился быть в центре внимания, боюсь, что меня вытошнит где-нибудь от волнения.       Что тут делать? Решение приходит само. Кирэн встает рядом с Кридом, прислоняясь своим плечом к его плечу. Не касаясь руками, только плечом — по-мужски, по-дружески.       — Я буду рядом, Гевелий Крид. Как друг.       Плечо Энкиса сперва деревенеет, Кирэн чувствует затвердение через ткань рубашки и плаща, но потом расслабляется. И вождь чувствует, как с расслаблением плеча как будто маховик времени делает несколько оборотов назад. Кирэн проваливается в параллельную реальность, в то прошлое, которое могло бы быть, если бы вождь хайдеков сразу признал в своем Энкисе достойного человека и отдал ему должное, а не начал сразу подавлять.       Кирэн видит, как бьется на земле недавно попавший в плен легионер Крид, умоляя сохранить жизнь раненому Стронию: «Убей меня вместо него!» И Кирэн, понимая искренний порыв человека, потерявшего только что сотни товарищей на чужой земле, командует своим воинам: «Отпустите его!», а потом обращается к Гевелию уверенно и тепло: «Ты пока не понимаешь наш язык и наши обычаи, поэтому я объясню тебе. Я приказал забрать твоего товарища в обоз, там ему окажут помощь. Тебе больше не придется тащить его на себе. Я хочу, чтобы ты тоже берег свои силы». В глазах у Энкиса впервые благодарность. Нет мучительных связываний, голодовок, нет жесткого противостояния и страха. «Я никогда не буду твоим рабом!» — твердит как заклинание Энкис, но Кирэн не возражает, не называет рабом в лицо, он только повторяет: «Не волнуйся, Энкис, тебе ничего не угрожает!» И заклинание Крида становится просто заклинанием, а в душе он уже начинает привязываться к милосердному вождю, спасшему ему жизнь.       «Я не изменю своему Императору. Я понимаю, что это значит, и готов принять смерть!» — горячие, высохшие губы складываются для донесения тяжелых слов. Кирэну кажется, что Гевелия прошивают волны жара. Как же он не хочет умирать! Как же хочет жить этот стойкий леруанец! Но честь и идеалы ему дороже жизни. «Ты говоришь, как человек чести, Энкис. Ты достоин того, чтобы жить. Будь моим гостем». Кирэн из параллельного прошлого тянет руку к щеке Гевелия Крида с обреченной нежностью. Энкис смаргивает, выражение решимости сменяется выражением… уважения и признательности. Он не трактует этот жест, как покушение на свою мужественность. Ему в голову не приходит, что достойный человек и вождь может быть насильником.       Кирэн снова во дворце Императора, перед выходом в тронный зал. Кирэн вздыхает так глубоко, как будто стремится вобрать в себя весь воздух в комнате, и чувствует, что в унисон ему вздыхает… нет, не Энкис, сенатор Гевелий Крид. Кирэн смотрит на него сбоку:       — Все в порядке, Хеве? Ты теперь готов? — и по взгляду любимого Кирэн понимает, что тот тоже сейчас был в том самом параллельном прошлом. И оно придало ему сил и уверенности в себе.       — Да, Кир, я готов. Пойдем.       И они идут рядом к Императору, а сзади шагает ужасно довольный Грат. Отец с учителем смотрятся такими дружными и близкими, что гордость и любовь к ним обоим окрыляет.       Двери в тронный зал открываются.