Хранитель и запасной принц

      Кродак смотрит на своего принца с нежностью. Мальчик вырос и возмужал, Грэтти бы гордился своим сыном, если бы дожил. Гордился бы блестяще организованным сопротивлением, которое было не под силу и более опытным воинам, а молодой вождь Кирэн справился и победил, отстояв их общую свободу.       Славный мальчик, очень умный, почти гениальный, отважный и целеустремленный. Странный мальчик: он всегда был особенным. Грэтти рано обратил внимание, что его сын интересуется другими мальчиками намного больше, чем девочками. И он по-отцовски это понял и принял. Конечно же, иначе и быть не могло. Ведь Грэтти сам с юности не расставался с Кродаком. И вот сын — яблоко от яблоньки, все с ним понятно. Отец объяснил сыну, что тот может взять себе в спутники жизни любого парня, но только из другого племени, только побежденного в честном бою и взятого в плен. На отношения с равными, свободными и соплеменниками у хайдеков жесточайшее табу. Иногда Кродаку кажется, что всю эту масштабную битву Кирэн спланировал и провел в отчаянной надежде найти в легионе императорских воинов того самого — единственного. И Кирэн, не скрывая своего откровенного интереса, сейчас гарцует на лошади между пленниками, присматриваясь к каждому. Кродак безмолвно следует за своим принцем.       — Это он, — наконец выдает Кирэн, кивая в сторону взятого ори кучерявого парня с отрешенным выражением лица.       Кродак присматривается и присвистывает:       — Только не он, мой принц! Посмотри на его одеяния! Он из высокородных. Наверняка заносчивый и строптивый. Обретешь ты с ним головной боли. Тебе нужен простой и ласковый паренек. Оставь этого ори и выбери кого-нибудь попроще!       Одеяния? Какие одеяния? Кирэн не видит никаких одеяний! Мысленно он уже видит этого парня обнаженным, открытым, податливым, послушным, покорно принимающим и нежным. Леруанец хорош собой, с тонкими чертами лица, смуглой кожей с прохладным оливковым оттенком, мокрыми, небрежно свисающими, вьющимися прядями волос. И у него невероятно красивые глаза, меняющие цвет в зависимости от направления, куда они смотрят, — от серо-синего до аметистового.       — Только он, Кродак! Я хочу только его! — упрямо мотает головой Кирэн, все еще любуясь своей находкой.       И тут красавчик вызывается на плаху вперед схватившегося за него рыжего товарища. Кирэн спешит к вождю ори:       — Вождь Сильв! Отдай мою долю. Мне тоже нужны пленники, я потерял больше тридцати воинов.       — Разумно, вождь Кирэн, выбирай, — Сильв уже сыт кровавыми расправами над врагами, как кот сметаной, и поэтому доброжелателен.       — Мне нужен вот этот, — Кирэн показывает на своего избранника, а потом неопределенно машет в сторону: — И еще шесть его соседей.       — Забирай, — Сильв делает широкий жест, — моим богам хватит жертв.       Когда пленников уводят в сторону лагеря Хайдеков, от Кирэна не скрывается, что один из солдат ранен, и избранник поддерживает его, даже несмотря на то, что с другой стороны на нем по-прежнему висит рыжий в шоковом состоянии. Это зрелище завораживает и очаровывает. Какой милый! Трогательный. Старается, чтобы никто не заметил этой заботы. Заботится о товарищах украдкой, даже несмотря на то, что сам еле держится на ногах. Энкис. Да, энкис. Так называют у Хайдеков обереги, которые дарят новорожденным детям, — маленькие комочки беличьего или соболиного меха с глазками-бусинками. Энкис сперва висит над детской колыбелью, а затем ребенок носит своего мехового хранителя на шее или на запястье на тонком, но прочном шнурке. Когда ребенок становится подростком, он может снять с себя энкиса и повесить на колыбель младшего родственника — брата-сестры или племянника. Часто на колыбелях в больших семьях висит целая гирлянда меховых охранников. Но только один из них собственный хранитель младенца, тот самый, которого сделали лично для него. Энкис Кирэна сейчас висит над люлькой его младшего сына. Чем избранник напоминает ему энкиса, Кирэн до конца не понимает, это глубинное и приятное чувство в солнечном сплетении: «Мой комочек с чистыми глазками. Мой энкис».       Пленников связывают цепочкой. «Энкис» оказывается посередине, позади раненого. Ранение несерьезное, стрела или копьё прошли по касательной, опасности для жизни рана не представляет, но затрудняет движения и создает неудобства. Энкис регулирует скорость движения, не позволяя следующим сзади наступать на пятки, придерживая руками и плечом раненого, украдкой натягивает веревку, задерживая идущих впереди. «Изобретательный», — думает Кирэн и тихо удерживает своих воинов, пытающихся ускорить колонну пленных.       Этой поддержкой Энкис не ограничивается.       На привале рядом с лесным озером Кирэн приказывает развязать пленных, чтобы они могли привести себя в порядок и поесть. Велит глаз с них не спускать, но мешать передвижению, только если пленник отходит далеко от стоянки. Через полчаса после остановки к Кирэну прибегает мальчик — ученик знахаря. Он показывает вождю две леруанских золотых монеты и сообщает, что один из пленных дал ему это сокровище за несколько лент белой холстины для перевязки раненых. Это было уже слишком: Энкис потерял осторожность, не понял своего положения пленника и начал своевольничать, еще не зная обычаев племени хайдеков. Кроме того, Кирэна начинает раздражать чрезмерная забота избранника о другом императорском солдате, и он решает провести первый акт воспитания. Энкис крепит купленные бинты на своем соплеменнике, когда вождь ловит его на «месте преступления».       — Ну и что это значит? — спрашивает Кирэн на леруанском языке.       Кирэн учил язык Империи с раннего детства и знает его прекрасно, ему, как младшему сыну вождя, полагалось быть образованным дипломатом, воинскому делу его учили меньше. Но после пропажи старшего брата пришлось стать и дипломатом, и воином. Хотя вождь Грэтт до последнего вздоха не терял надежды, что старший сын Орсо найдется, он вынужденно готовил управлять племенем младшего — Кирэна. И именно Кирэну довелось стать вождем. Народ его принял и короновал. А Орсо объявили погибшим.       Энкис вздрагивает, (он никак не ожидал, что кто-то из варваров знает его язык), и стремительно оборачивается, не успев до конца закрепить повязку на раненом.       — Что это значит? — спрашивает Кирэн, показывая на ладони две золотые монеты.       Ситуация нелепая, Гевелий не понимает, в чем состоит его преступление и в чем он должен оправдываться, но на всякий случай выпаливает первое, что приходит в голову:       — Это не мое!       Кирэн приподнимает брови, потом разворачивается и запускает обе монеты в озеро. Одна из них, запущенная особенно умело, подпрыгивает по поверхности воды как лягушка, прежде чем уйти на дно. Мальчишка-знахарь восхищенно вытягивает шею, наблюдая за фокусом. Гевелий с сожалением думает, что на эти деньги можно было бы купить целую лошадь, или корову, или даже мальчишку-знахаря на невольничьем рынке. Можно было бы купить и вождя хайдеков, если выбить ему пару зубов, отрезать ухо, вывихнуть коленную чашечку и настоять в связи с этими повреждениями товара на скидке. Но что могут дикари знать про деньги!       — Никогда не смей мне врать! — вождь хайдеков приближается к Гевелию и смотрит ему прямо в глаза. Они примерно одного роста. Если и есть разница, то совершенно незначительная, и в этот момент не понять, в чью пользу. Гевелий вскипает. Он устал от битвы, от унижений, от ожидания смерти и длинных переходов и от несправедливости, когда он, всего лишь перебинтовав раненого товарища на свои собственные деньги, обязан за это отчитываться.       — А то - что?! — с вызовом спрашивает Гевелий, делая шаг вперед и дергая плечом.       — Накажу! — отвечает вождь.       — Иди к черту! — вскидывается Гевелий. — Я тебе не раб!       — А кто же ты? — ухмыляется Кирэн. — Ты мой раб, Энкис. Я победил тебя в честном бою, сохранил тебе жизнь и забрал себе в качестве трофея. Ты мой раб, и обязан мне подчиняться. Поэтому первое: не смей мне врать. И второе: не смей разговаривать со мной в таком тоне в присутствии моих соплеменников. Я не буду сдерживать твой язык, когда мы будем наедине, но на людях ты обязан обращаться ко мне уважительно. Иначе придется тебя наказывать. И рука у меня тяжелая, предупреждаю сразу.       Гевелий бессильно и униженно хватает ртом воздух. Надо что-то быстро сказать, как будто именно в этот момент стоит вопрос о его свободе, чести и достоинстве.       — Я никогда не буду твоим рабом, — произносит Гевелий, выделяя голосом каждый слог, глядя в глаза Кирэну. — Никогда. Лучше убей.       Теперь уже Кирэн делает шаг назад от удивления. У пушистого Энкиса вылезли длинные желтые клычки. Это мило, но опасно. Пора заканчивать эту забавную беседу. Кирэн подзывает своих воинов и велит им увести раненого. В грозовых глазах вспыхивает ужас:       — Нет! Оставьте его!       Энкис бросается к воинам, но сразу несколько крупных мужчин скручивают его и кульком укладывают на землю к ногам вождя. В паху у Кирэна становится жарко. Он бы многое отдал за возможность вставить своему красавчику прямо сейчас: и наказать, и усмирить, и получить удовольствие. Трех целей достигнуть одним действием. Но нет, не сейчас, нельзя сразу пугать и унижать парня. Кирэну нужен верный раб и ласковый любовник, а не забитое существо с утраченным человеческим обликом, и уж конечно не хочется доводить пленника до самоубийства. «Не сейчас, — запрещает себе Кирэн. — Только терпение и время. Он будет моим». Кирэн опускается на корточки, с невнятной нежностью запускает кисть во влажные темные кудри и чуть не стонет от умиления, поворачивая голову своего раба и глядя ему в глаза:       — Вот что ты сейчас делаешь, Энкис?       — Не убивай его! — в отчаянии шепчет парень. — Прошу тебя! Он ранен, но может идти, рана не настолько опасна, он поправится и сможет работать. Дай ему шанс. Пожалуйста. Убей меня вместо него.       Кирэн отшатывается от ощущения брезгливости, отталкивает голову пленника и командует людям:       — Свяжите его покрепче!       — Нет! — Гевелий бьется в руках вооруженных воинов. — Пожалуйста! Строний!       Кирэн отряхивает руки и отходит в сторону. Там вполголоса дает распоряжение мальчику-знахарю разместить раненого в обозе и обеспечить ему уход. Кирэн злится. Почему избраннику пришло в голову, что раненого приказано убить?! Значит, именно так поступают Леруанцы с ранеными пленниками, и так они бы поступили, если бы в плен попал Кирэн и его товарищи. Имперцы убили бы всех больных и слабых. Жестокие рабовладельцы. Пусть полежит, отдохнет. Кирэн скользит взглядом по бьющемуся на земле связанному парню и уходит к своему костру. Пусть подумает. Полезно будет.