Хранитель и запасной принц

      Сломанную ногу надежно зафиксировали и наложили повязку. И если ею не шевелить, то боль притупляется. Обожженная же нога болит постоянно-постоянно-постоянно. Гудит, как ошалевшая муха, монотонно, неумолкаемо. Боль не уменьшается ни от смены позы, ни от проб полностью обездвижить ногу, ни от попыток как-то отвлечься. Боль не умолкает, впиливаясь в мозг. Не дает расслабиться ни на секунду.       Гевелий, брошенный один, в темноте, без свечей и лучины, не может забыться и уснуть. У него нет ни обиды, ни стыда, ни чувства унижения. Только одна сплошная боль, отгоняющая сон, как злая собака приблудного котенка. От невозможности заснуть Гевелий погружается в хаос. Ему кажется, что из всех щелей к нему крадутся оживающие тени — домовые хайдекской деревни, собравшиеся на тайное вече принять решение: защекотать чужака леруанца или задушить его липкими лапками. Домовые кружат, воркуют на хайдекском языке и опасливо тычут в больную ногу обломками ивовых прутьев. К утру Гевелий лежит оглохший и обессиленный.       Застав утром Гевелия распластанным на лежаке с почерневшими, мутными глазами, Кирэн тревожится и вызывает знахаря. Гевелию дают выпить горького травяного отвара, и он, наконец, забывается спасительным сном. Этот отвар Гевелию дают на ночь почти две недели, пока он не начинает засыпать сам.       Дополнительным унижением становится то, что передвигается Гевелий теперь только на коленях или четвереньках. Так и ползает — по хрусткому инею, по холодным лужам, а потом по мокрому снегу, липнущему к одежде. Но ползает сам, отказываясь от посторонней помощи, и за водой, и умываться, и в отхожее место.       Кирэн смотрит на своего пленника с тихой радостью: вот он живой, почти здоровый, наивный южанин, не замерзший холодной осенней ночью, не съеденный дикими зверями, не зарезанный воинственными кочевниками. Только самонадеянный леруанец мог отправиться до границы поздней осенью, пешком, не взяв никакого оружия, кроме где-то стянутого охотничьего ножа, без смены одежды и огнива. Шансов добраться живым и невредимым до границы у Гевелия почти не было. Ну да, денег при нем было много, только волков и медведей подкупить нельзя, а люди охотно бы ограбили при первой возможности, стукнув чем-нибудь тяжелым. Почему имперцы так уверены в собственной неуязвимости и абсолютной силе денег, Кирэн не понимает. Может, потому что они привыкли видеть отличающихся от них людей в рабстве, а хищных животных — в клетках? Но Гевелий не успел далеко уйти. Он был спасен. Живой, теплый, обиженный, взъерошенный, напуганный, родной. Тяжело было видеть Гевелия вопящим и теряющим сознание от боли. Кирэн гораздо сильнее хочет видеть своего Энкиса стонущим от удовольствия, подставляющим тело под щедрые ласки, а не страдающим, но гонит от себя эти мысли. По крайней мере, он теперь уверен, что зиму пленник пересидит на попе ровно, не разыскивая новых приключений. А весной будет весна, все может быть совсем по-другому.       Когда выпадает первый сухой снег в пол-ладони глубиной, Кирэн приносит Гевелию теплые кожаные штаны и варежки. Пленник, только что приползший с озера, пытается согреться, зуб на зуб у него не попадает, он трет красные, припухшие от холода кисти, ершится, как воробей. Непривычный к холодам. Южане делают на север кратковременные вылазки и только летом. Зимой они никогда не рискуют устроить поход на хайдеков и их соседей. Гевелий же вообще тут впервые. Эту подробность Кирэн узнал от других пленников.       — Тебе надо теплее одеваться, простудишься, — Кирэн протягивает одежду пленнику.       Гевелий на этот раз не ломается, вскидывает голову и принимает подарок. Волосы его отросли за пару месяцев, вьются крупными кудрями, и сейчас они струятся по щекам, задевают мокрыми кончиками покрытую мурашками шею. Как же хочется укутать это существо, согреть, растереть озябшие пальцы — каждый отдельно, а потом зацеловать и заласкать на соломенном матрасике перед уютно потрескивающей печкой. Отогреть иззябшую похудевшую попу и протиснуть в нее свой изнывающий член.       — Давай я научу тебя печку растапливать? — Кирэн сам себя отвлекает от сладких фантазий. — Тебе нужно проверять каждый раз, чтобы труба была чистая и тяга хорошая. Не оставляй большой огонь на ночь, пользуйся заслонкой, не подкидывай сырых дров…       — Я умею пользоваться печкой! Не надо меня учить, — неожиданно перебивает леруанец.       — Ты — печкой? — не верит хайдек.       — У меня была печка в моем имении.       — И ты сам ее топил?       — Это была моя печка. Я обжигал в ней глину.       Кирэн не сразу дает ответ. Ему как будто надо выбрать единственную правильную реплику из сотен возможных, которые как паучки на паутинках спускаются к нему с высоты. И он хватает серебристого, с синим крестом на спине:       — Тебе хватит ведра глины?       — Пока да, — кивает Гевелий.       И на следующее утро у Гевелия появляется ведро хорошей красной глины и несколько костяных скребков и стеков. Леруанец не может скрыть свою радость. Он и сам пытался накопать глины, но хорошей так и не нашел. Да и не хотел показывать свое увлечение, но сейчас, зимой, с больными ногами, замученный и болью, и унижением, и вынужденным бездельем, он приветствует глину, как старого друга. Мнет ее, гладит, растирает, лепит мелкие и крупные шарики, даже пробует на вкус.       Кирэн удивлен странными манипуляциями пленника, решает, что ничего тот с глиной делать не умеет, просто ищет себе развлечение, и на том уходит.       Какое же изумление постигает вождя хайдеков, когда через пару дней он находит на столе в избушке Энкиса свою точную уменьшенную глиняную копию — на коне с мечом. Точно изображена даже линия волос и косички на висках, заплетенные перед боем. Грива лошади развевается на ветру. Как можно было сделать волосы из грубой глины? Но ведь получилось. И складки одежды, и ищущий взгляд, и напряжение в мышцах, как у встревоженного хищного зверя. Глиняный вождь, созданный Мастером, готов идти в бой за свой народ, свою родину, свою любовь. Кирэн очарован:       — Я не знал, что ко мне в плен попал настоящий волшебник.       — Мой отец не поощрял это увлечение, — равнодушно откликается Гевелий, занятый растапливанием печки. — Это баловство.       — Но кто тебя — леруанского патриция — этому научил?       — Сыновей вельмож растят рабы, — пожимает плечами Гевелий. — Кто-то научил.       — И кто это был?       — Я не помню! — резко и болезненно отвечает Гевелий. — Сыну великого полководца, каким был мой отец, не позволено было привязываться к рабам. Мои воспитатели менялись очень часто. Куда они потом девались, я не знаю. И мой отец не хотел, чтобы меня учили гончарному делу. Он хотел видеть меня воином. Я должен был оправдать его надежды.       Кирэн слышит боль в голосе Энкиса. Такую же пронзительную, как та, испытанная от прижигания пятки, только не физическую, а душевную. Какая-то старая рана, подсохшая, но кровь все еще сочится.       — Я думаю, твой отец очень любил тебя, — говорит вождь. — Я тоже отец и тоже воин. И я хочу, чтобы мои сыновья росли воинами. Как и твой отец. Но я бы гордился, если бы один из моих мальчиков когда-то смог сотворить такое, — Кирэн кивает на статуэтку, — чудо.       — Мой отец разбил не одно такое «чудо», — хмыкает Гевелий. Он садится на край своей лежанки и смотрит на вождя исподлобья. Что-то внутри него тянется к словам хайдека, они кажутся чистыми и прохладными, как будто охлаждают обожженную душу. — Но он действительно очень любил меня и возлагал на меня большие надежды.       — Ты убегал к своему отцу, Энкис?       На этот раз вопрос неудачный. Гевелий дергается как от удара.       — Нет! Я убегал и буду убегать, потому что принадлежу своей Империи. Это мой долг.       — Ты говоришь как раб, Энкис!       — Я говорю как солдат своей Империи. Разве ты не принадлежишь своим хайдекам?       — Я люблю свой народ, я готов умереть за него. Но принадлежу я только самому себе. А ты говоришь как чужая собственность. Может, там, в твоей Империи, ты был большим рабом, чем здесь у меня? Ты ответишь, Энкис?       И Гевелий не может ответить, потому что внезапно в памяти встает давно забытая сцена. Он видит свои ладони, перепачканные глиной. Маленькие грязные ладошки трех-четырехлетнего мальчика. Эти ладошки держит в руках взрослый. Гевелий не помнит лица этого взрослого, только его крупные коричневые пальцы, мягко оттирающие детские пальчики влажной тряпочкой, и молодой смешливый голос: «Опять ты перепачкался, малыш. Твой отец опять будет ругаться и обещать, что спустит с меня шкуру». — «Не будет, я ему скажу!» И Гевелий не помнит, сказал он или нет. И почему сказал или нет. Ничего не помнит. Дальнейших воспоминаний нет. Провал.       Не дождавшись ответа, Кирэн вздыхает:       — Разреши, я поменяю повязку на твоей ноге.       Гевелий послушно ложится на спину и дает поменять бинты на обожженной ноге.       — Хорошо заживает, рана чистая, — обнадеживает Кирэн, — даже следа не останется. Потерпи еще немного. Только не убегай больше, пожалуйста.