Хранитель и запасной принц

      Экки, сын Кирэна, приходит к Гевелию темным зимним вечером. К тому времени пленник уже может осторожно перемещаться, опираясь на костыль. Жизнь на коленях подходит к концу. Гевелий смотрит поверх головы малыша, ожидая за ним появления взрослого, но следом за ребенком врывается только вихрь снежинок. Мальчик в волчьем полушубке и в шапке, отороченной соболиным мехом, трет замерзший нос и улыбается от уха до уха.       — Экки, закрой дверь! — просит Гевелий.       Конечно малыш не понимает леруанского языка, но жесты он понимает, и дверь за собой затворяет. А потом скидывает шапку и, зажав ее под мышкой, подбегает к рабочему столику Гевелия и хватает волка из сырой глины.       — Волк! — говорит Экки на Хайдекском языке.       — Волк, — так же повторяет Гевелий. Это первое слово, которое Гевелий произносит на языке местных жителей, понимая его смысл без перевода. — Только он мокрый, — продолжает Гевелий по-леруански. — Вон там сухие, — кивает на полку, приделанную к стене, тянущуюся от стола к печке.       Экки встает на лавочку, цепляется за полку и пытается подтянуться. Гевелий слишком поздно понимает, что ребенку не хватит росту, чтобы рассмотреть выставленные фигурки. Через несколько мгновений Экки слетает на пол, и сверху на него падает полка со всеми игрушками, поднимая столб пыли. В грохоте черепков ребенок коротко громко всхлипывает. Гевелий вскакивает на ноги и тут же оседает. Опираться на сломанную ногу все еще неприятно, хотя сильной боли уже нет. Выдохнув болезненный стон, Гевелий опускается на колени и подползает к малышу. Экки поднимается сам и не ревет, только в глазах стоят крупные, как бусины, слезы, на лбу у него краснеет шишка. Гевелий пытается утешить малыша, гладит его по щеке, а Экки, почувствовав ласку, неожиданно прижимается к взрослому всем телом и тычется мокрым носом в плечо, потом трется щекой и осторожно всхлипывает.       — Поплачь, маленький, легче будет, — Гевелий поглаживает ребенка по спине, маленького, теплого, светлого человечка, пахнущего чистотой, уютом, материнской заботой — женскими любящими руками.       — Нет, я воин, — отвечает Экки.       Гевелий говорит на своем языке, Экки на своем. И их почему-то не удивляет, что они понимают друг друга.       — Я тебе слеплю много новых игрушек, — утешает Гевелий, потихоньку перебираясь на свою лавку и подталкивая ребенка к столу. Экки садится рядом, Гевелий подает ему медную ложку (прижать к шишке) и начинает быстро лепить медвежонка из шарика глины, несколькими точными движениями стеком намечая ушки, мордочку, хвостик. Экки очарованно гладит медвежонка:       — Ушки, носик, глазки…       И эти слова становятся следующими, произнесенными Гевелием на языке местных жителей. А потом Экки лезет в корзинку с ужином для леруанца. Уминает сушеные яблоки, ломоть хлеба, обливается молоком из кувшина. И в довершении всего, не снимая валенок, забирается на хозяйский матрас, и, стянув с себя наполовину шубку (с одного плеча уже стянул, другое еще в рукаве), засыпает. Со сладкими слезинками в уголках глаз и с довольной улыбкой. Гевелий смотрит на ребенка со странным чувством нежности. И ось мира чуть наклоняется в сторону противоположную от Империи Леру. Потому что Гевелий пришел на эти земли, чтобы Экки сейчас валялся в канаве обглоданным скелетиком, или синим забитым существом подносил игрушки леруанским капризным деткам. А вовсе не спал свободным человеком в кровати побежденного леруанца. Старый Крид считал этот поход всего лишь увеселительной прогулкой. И Гевелий убедил себя считать так же. Но для хайдеков это было совсем не весело. Для них это был бой за свою жизнь и свободу. Кирэн победил по справедливости. У Гевелия появляется неприятное чувство собственной неправоты. Гевелий выбирает из поделок на столе круглый медальон на шнурке с мордой оскалившегося волка. Надо подарить мальчику — на добрую память. В Леру многие воины носили медальоны с хищниками, надевали их в бой для везения и храбрости. Но тут Гевелий обращает внимание, что у Экки уже есть подвеска: из-под вышитого воротника выглядывает белый пушистый меховой шарик на веревочке.       Дверь распахивается второй раз за этот вечер, и в избушку вваливается с роем снежинок встревоженный Кирэн. Гевелий быстро оборачивается и прижимает палец к губам, кивая на матрас. Кирэн резко тормозит, удивленно окидывает взглядом избушку, пленника, беспорядок на полу и своего спящего сынишку.       — Он все разбил, негодник, — сокрушенно вздыхает Кирэн. — Извини, он больше не будет тебе мешать.       — Он мне не мешает! — перебивает Гевелий. — Пусть приходит. Я все равно один целыми днями. Так веселее будет.       Кирэн замирает, потом поддается порыву — один шаг до любви — проводит ладонью по волосам Гевелия, ерошит, добирается подушечками пальцев до чувствительной кожи на затылке под волосами, притрагивается, гладит. Это приятно, Гевелию в жизни перепадало не так уж много ласки, если только в том раннем детстве, о котором он уже ничего не помнит. Но Кирэн мужчина, а Гевелий не его пес.       — Так и будешь меня бить и гладить как собаку? — с тихим осуждением спрашивает пленник.       — Если бы ты знал, Энкис, как я тебя люблю! — с глубокой грустью отвечает вождь.       — Я был с тобой честен, вождь, я не смогу ответить тебе так, как ты ждешь, потому что я не хочу любви с мужчиной. И от твоих признаний ничего не может измениться.       — Разреши мне хотя бы надеяться.       Гевелий замирает, его удивляет, что Кирэн все еще продолжает его наглаживать, а он сам не торопится отстраняться. Конечно, надо ответить что-нибудь жесткое, вроде: «А ты разреши мне надеяться, что вернешь меня домой». Но сейчас такой ответ кажется Гевелию недостойным. Как будто он ломается и набивает себе цену как капризная женщина. Но ведь он мужчина, и он воин. И он уже знает, за какое сладко сопящее на соломенном матрасе существо они оба сражались. Кирэн — за жизнь и свободу этого чуда, Гевелий — за его рабство и смерть. Гевелий-завоеватель проиграл, Кирэн-защитник победил. Старый Крид конечно бы никогда не принял ситуацию именно так, для него Империя была превыше всего, и уж точно выше жизни каких-то хайдеков, которые только по временному недоразумению еще разгуливают на свободе, когда должны прислуживать славным воинам Леру. Но… И тут Гевелий наверно впервые в жизни в двадцать три года отрывается мыслями от того, что сказал бы и подумал бы старый Крид, потому что «Я не мой отец. Я не должен быть во всем как он. Я не хочу быть во всем как он». И в груди как будто новые легкие разворачиваются. Дышать становится легко и свободно. Гевелий не отвечает резкостью, он мягко отстраняется и переводит разговор на другую тему:       — Я хотел подарить твоему сыну медальон с волком, но у него уже есть подвеска.       — Да, это его энкис, — кивает Кирэн и, наконец, отнимает от волос леруанца руку. — Это хранитель. Такой есть у каждого хайдекского ребенка.       — Энкис? Так ты меня называешь, — удивляется Гевелий.       — Да, я так назвал тебя, когда увидел, как ты заботишься о своих товарищах. Рискуешь ради них жизнью, ничего не требуя взамен. И не ожидая никакой благодарности. Просто потому что не можешь по-другому. Как энкис: он будет защищать ребенка, даже если ребенок его потеряет, выбросит, если будет плохо себя вести.       — Ты все видел? Ты знал, что Строний ранен с самого начала?       — Да, знал. Я не собирался никого оставлять только из-за ранения. И мне хотелось получше тебя понять, кто ты такой. Я тебя выбрал не только потому, что ты самый красивый, но и потому что ты добрый. Мы мало видели добра от Империи. Совсем не видели. Мне не нужен был жестокий убийца, пусть даже писаный красавец. Я искал того завоевателя, к которому было бы не страшно попасть в плен, если бы мы проиграли, и доверить своих детей. Я нашел тебя.       Гевелий не знает, что ответить на такое признание. Он думает, что наверно ему все же повезло, что он попал в плен именно к Кирэну. Все пленные леруанцы до сих пор живы и находятся в хороших условиях. Пока Гевелий молчит, Кирэн подходит к спящему ребенку и примеряется к нему, собираясь взять на руки и при этом не разбудить:       — Я заберу его, чтобы ты тоже мог отдохнуть.       — Ты ведь женат? Как-то странно для мужчины, который любит других мужчин.       — Не других мужчин, а одного упрямого леруанца, — отвечает Кирэн. — И да, я женат. Гильда старше меня на два года, нас поженили, когда мне было тринадцать лет. Отец уже знал, что девочки меня не интересуют, но вождю нужны наследники. Я люблю свою жену, она мой друг, у нас с ней хорошие дети. Но это совсем не то, что к тебе. Я никогда не смогу дать ей то, что дают своим женам по-настоящему желающие их мужья.       — Но два сына у вас все-таки получились.       — Три. У меня их трое: Эккель, Грат и Эук. Младшему было два месяца, когда мы вернулись с победой. Думаю, что план по наследникам я уже выполнил. А у тебя есть дети? — Кирэн как будто только сейчас догадывается, что у пленника тоже может быть семья.       Кирэн смотрит тревожно и пристально. Гевелию кажется, что вот сейчас наступает момент истины. Скажи он, что семья и дети есть, вождь Кирэн оторвет его от своего храброго и влюбленного сердца и отправит своего «хранителя» обратно на родину. Ради незнакомых ему леруанских детей. Но соврать по такому поводу Гевелий не может:       — Нет, я не женат, детей у меня никогда не было.       Кирэн шумно выдыхает и расслабляется, спрашивает уже насмешливо:       — Странно, что мужчина, любящий женщин, в твоем возрасте до сих пор не женат.       — У нас не принято рано жениться. В молодости мужчина должен служить или заниматься политикой. И только потом заводить детей. Я первый сын моего отца, и я родился, когда ему было уже за тридцать. Так что твои намеки мимо.       Кирэн коротко кивает и все-таки, примерившись, берет ребенка на руки.       — Положи на место, — сонно шепчет Экки.       Кирэн улыбается.       — Он славный, — шепчет Гевелий.       — Спасибо за доброе отношение к моему сыну, Энкис.