Хранитель и запасной принц

      Апрельское утро, окутанное розовыми лучами, пахнет так же сладко, как пирожок с клубникой в детстве. Гевелий тихо выводит смирного Ворона из крайнего стойла в конюшне, прилаживает к седлу мешок с сухарями и сушеными яблоками и кошель с золотом. В этот раз Гевелий в хорошей обуви и одежде. На боку у него ножны с коротким кинжалом, стянутым у кузнеца из запасов оружия, приготовленного на продажу на первую весеннюю ярмарку в день возрождения Верховного Бога Кризу, и глиняная фляжка с медовым напитком, закупоренная деревянной пробкой. Он не бежит в отчаянии, сломя голову, он чинно возвращается домой, в родные пенаты. С такими мыслями он тихонько выезжает на окраину деревни и трусит вдоль озера, мимо своей избушки. Деревня спит мертвым сном после проведенной накануне инициации тринадцатилетних мальчиков.       Экки выскакивает на дорогу так неожиданно, что Гевелий чуть было не сбивает его Вороном. Гевелий резко осаживает коня и в немом изумлении смотрит на ребенка. Изумление медленно, но верно переходит в ужас. Казалось бы, Гевелий просчитал абсолютно всё, преград к побегу не было. Но неизвестная по имени Экки в уравнение побега включена не была. И стройная схема решения начинает расползаться под грузом обстоятельств. Единственный выход - убрать эту переменную.       — Гевелий, ты куда? — мальчик прижимает ладошку ко лбу как козырек, вглядываясь в лицо взрослого. — Отец будет расстроен, если ты уедешь.       — Я погулять, Экки, на берег озера по ту сторону стены. Там ловится вот такой окунь! — Гевелий показывает правой рукой от большого пальца держащей поводья левой размер щуки. Он уже почти два месяца как начал объясняться на хайдекском языке. Его обучал Кродак, в том числе читать руны, а практиковал болтливый до зуда в ушах Экки.       — А отец разрешал тебе уходить? — ревниво спрашивает Экки.       — А тебе отец разрешил уходить из дому? — в тон Экки отвечает Гевелий, уже соображая, что отправлять ребенка домой не следует, тот первым делом разбудит родителей, и план, так тщательно разработанный, опять разлетится вдребезги. Гевелий щупает кинжал, закрепленный на поясе. Это единственное верное решение. Вывезти Экки за пределы поселения, там тихо перерезать ему горло и бросить тело в речной омут. Гевелий вовсе не желает гибели сыну вождя, но в данном случае это необходимость. Если Гевелия поймают и на этот раз, в полном снаряжении — с кинжалом, который ему запрещено брать в руки, с ворованной картой и на уведенном жеребце, то осеннее прижигание пятки покажется почти лаской. Память о боли поднимается липкой змейкой от левой пятки до колена, шрам так до конца и не затянулся, хотя и ходить, как обещал Кирэн, не мешает. А руки в тот же момент вспоминают тяжесть ивовых прутьев. Хорошее наказание придумал тогда Кирэн за копание в его книгах и свитках. Действенное. Воображение ярко рисовало Гевелию, каково ему будет, если толстые гибкие влажные розги пройдутся по его спине и заднице. Правда, Кирэна тогда выбранные Гевелием прутья тоже изумили: «Ты слишком суров к себе. Я бы выбрал что-нибудь полегче». Гевелий тогда покраснел как спелая малина, он выбирал, ориентируясь на то, чем наказывали рабов в имении отца. В любом случае пробовать розги на собственной шкуре совсем не хотелось. А уж ощущение униженности от выбирания себе орудия порки делало Гевелия в тот момент опасным, у него чесались руки от желания кого-нибудь стукнуть, чтобы почувствовать свою силу, а не полную немощь перед властным Кирэном. Еще немного, и Гевелий-таки сможет поднять руку на слабого, Кирэн сделает то, что не смог сделать отец — вызовет ярость против беззащитных.       — Хочешь со мной на реку за окунем? — вкрадчиво спрашивает Гевелий малыша Экки.       Мальчуган задумчиво теребит себя за мочку уха, чешет кончик носа и кивает. Гевелий подсаживает малыша перед собой на Ворона и прижимает палец к губам:       — Тсс, не шуми, Экки, не буди никого. Мы тихонько погуляем, а потом вернемся.       И дальше они едут вместе. Экки согревается в руках взрослого, накрывающего его своим шерстяным плащом, и начинает клевать носом. Еще совсем раннее утро, конечно ребенок не выспался. Солнце поднимается и начинает желтеть, первые золотистые лучи вплетаются в светлые мальчишеские волосы. И Гевелий с тоской думает, что там далеко на юге его ждет Империя, путь в которую пройдет через маленький трупик хайдекского ребенка. Путь на свободу — через убийство младенца. Сможет убить — будет жить и получит свободу, не сможет убить — будет поротым и изнасилованным рабом, мыкающимся от дерзости до боли.       Гевелий спешивается на берегу озера за крепостной стеной. Этот участок отгорожен от деревни песчаным холмом и древними соснами, разрывающими корнями каменистую породу. Ворона Гевелий привязывает к сосне и снимает сонного ребенка. Экки дергается во сне и расслабленно улыбается, с полным доверием к взрослому. Гевелий опускается на корточки на песок, держа мальчика спиной к себе, и достает кинжал. Остается зажать рот и аккуратно перерезать сонную артерию. Мальчик умрет без боли — мгновенно, он даже ничего не успеет понять, как не начал еще жить. А там справа от озера — дорога, а справа от дороги — русло реки, на берегу которой Гевелий безуспешно прятался в прошлый раз. А вниз по руслу реки — путь домой. Путь без победы, без шлема и воинской добычи, с пустыми руками и непокрытой головой к отцу, вольному «казнить или миловать». И выбор отца легко предсказать. Сын, опозоривший Империю, не достоин хорошего отношения. Но свое наследство он получит. А еще там живет ходячее несчастье — раб Орсо. Гевелий даже не удивляется, что вспоминает именно его, как того человека, который может его ждать. Отец обещал не трогать Орсо, и свое слово он сдержит. Гевелий не волнуется за раба, но хочет его увидеть — осколок древней цивилизации, которая рано или поздно все равно будет раздавлена военной машиной Империи окончательно. Хайдеки обречены. И случится это, скорей всего, еще при жизни Гевелия и Кирэна. Но так распорядилась Ее Величество Равнодушная История. Леруанцам процветать, хайдекам — исчезнуть. Вместе с маленьким Экки, родившемся на закате истории своего народа. Гевелий смотрит на восходящее из озерной глади солнце. Солнце смотрит в заточенный металл кинжала. А Экки доверчиво дремлет. А там… Гевелий начинает думать по кругу, что там … Империя. Ворон, кинжал, Экки, Империя, золото, карты, докучливый, но благородный Кирэн. Иди вперед, не возвращайся назад. Теплое тельце ребенка оплавляет руки и душу Гевелия. И в душе тишина и пустота. Заново родиться с оружием и жертвой, с лучами солнца у водной глади. Перешагнуть черту, отделяющую прошлое от будущего, принять себя нового — убийцу беззащитного ребенка, каким он останется навсегда и даже после смерти. Или? ..       Экки открывает глаза и поворачивается к Гевелию:       — А зачем тебе этот кинжал? Разве окуня ловят кинжалом?       …перешагнуть черту и превратиться в раба благородного вождя загадочных хайдеков…       — Я хотел не поймать окуня, а вырезать тебе игрушку, — голос Гевелия вздрагивает, — посиди-ка, мой принц.       И леруанец усаживает сына вождя в ложе, сплетенное сосновыми корнями, подбирает чурку на земле и, присев на поваленное дерево, строгает кинжалом игрушечную рыбку с глазками, чешуйками, плавниками и хвостом. Игрушка плывет в тумане от стоящих слез. Шаг, отделявший Гевелия от его будущего, пройден. Он ссутуливается и сникает, опускает голову, он больше не солдат Империи. Теперь он раб хайдека Кирэна. Значит, такова его судьба. Надо принять судьбу, поставившую перед Гевелием ту преграду, которую перешагнуть он не смог, и сделал свой выбор.       — Я вырежу тебе много игрушек, мой принц, если твой отец разрешит мне носить нож. Я расскажу тебе сказку про морского короля и его трезубец, и его посланницу золотую рыбку. Я расскажу тебе сказку о подземном царстве жестокого Смерка. И еще я расскажу тебе легенды о небесном рае Асан, в котором живут ангелы, давно забывшие о том, что они ангелы, и им подвластны все силы природы. И я научу тебя языку большой и сильной Империи, которая не угрожает тебе, мой принц, пока твой отец уверенно держится в седле, и его уважают все окрестные племена.       Гевелий отдает Экки вырезанную рыбку, укутывает мальчика плащом и пустым взглядом смотрит на поднимающееся солнце, пока глаза не начинают нестерпимо болеть и слезиться. И ничего не чувствует. Наверно рабы не должны ничего чувствовать. Чтобы лучше угадывать желания своих хозяев. И где-то в глубине души, на самом донышке под слоем грязного, тяжелого льда, пробивается крохотная искорка облегчения. Облегчения от сделанного, наконец, выбора…