Хранитель и запасной принц

      Всадники появляются, когда солнце уже совсем отдаляется от поверхности озера и висит самодовольным рыжим шаром, поигрывая лучами на всех доступных ему поверхностях, вызолачивая хвою сосен, блеклый песок и водную гладь. Гевелий оборачивается, встает со своего пенька и, опустив руки вдоль туловища, ждет. Он не собирается сопротивляться, бежать, просить о пощаде. Теперь, когда Экки сладко посапывает в люльке из сосновых корней, Ворон дремлет в кустах, мешки с запасами бесполезно висят на седле, Гевелий просто полагается на свою тихо помешанную судьбу, предначертавшую ему быть рабом варвара, а не хозяином Имперских поместий.       Несколько воинов молча окружают Гевелия, преграждая пути к отступлению, двое спешиваются и обследуют Ворона и погруженную на него поклажу. Кирэн, слетев со своего скакуна, бросается к ребенку, подрагивающими руками ощупывает сонного мальчика, осторожно поворачивает, долго-долго всматривается в его личико. Экки, проснувшись, недоуменно смотрит на отца, робко трепыхается, когда его рассматривают особенно бесцеремонно, и, наконец, просто подается вперед и, обхватив Кирэна руками и ногами, виснет на нем. Кирэн шумно выдыхает и прижимает к себе ребенка так крепко, что малыш издает сдавленный писк. К вождю подходят воины, осматривавшие Ворона, что-то вполголоса объясняют, подкрепляя свои слова жестами. Кирэн передает сына одному из своих людей и поворачивается к Гевелию. Леруанец так привык видеть тоскливую нежность во взгляде вождя, обращенном на себя, что просто не узнает его. Это совсем другой Кирэн. Кажется, он смотрит на Гевелия и не видит его. Во взгляде сплошной бездонный металл, покрытый инеем. Насквозь чужой и холодный. За мгновение до этого взгляда Гевелий думал, что ничего не будет объяснять (что он мог объяснить?), примет любую пытку и будет, как зимой, долго зализывать раны в своей норе. Или примет смерть, если так будет угодно богам. Но от холода во взгляде вождя у Гевелия застывает нутро. Оказывается, за полгода он привык опираться на странную привязанность вождя, рассчитывать на снисхождение и поблажки. И, оставшись без опоры, Гевелий оказывается в абсолютном вакууме, окруженный одними врагами, всем чужой — никому не нужен. Колени подкашиваются, и Гевелий с трудом удерживается на ногах. Лучше бы Кирэн ударил его, повалил на землю, высмеял, унизил, отругал, пригрозил поркой и даже выпорол, наконец, — все что угодно, но не ледяная бесконечность во взгляде.       Гевелия мелко трясет, пока мужчины связывают ему руки, потом привязывают к Ворону и ведут на веревке в деревню. Они двигаются намного быстрее, чем Гевелий способен идти со связанными руками без риска ссадин и ушибов. Беглец-неудачник спотыкается, падает, одежда рвется о придорожный кустарник, колени сбиваются о мелкую щебенку на дороге в кровь. Уже в деревне, недалеко от площади, кто-то из выскочивших на дорогу любопытных, подставляет Гевелию подножку, и тот растягивается во весь рост, и, поскольку воины даже не притормаживают, несколько метров пленника волочат по земле, пока он пытается сгруппироваться и подняться. Кровит и саднит все тело.       На площади быстро скапливается народ, так что яблоку негде упасть. Взобравшись на помост, вождь первым делом поднимает высоко над головой невредимого принца, чтобы все видели — опасности для будущего нет. Потом отдает мальчика матери и приказывает поднять на помост Гевелия. После быстро рассказывает, что пленник бежал, побег готовился долго и тщательно, наследник был похищен. Но теперь беглец пойман, принц в безопасности, и народ должен решить судьбу преступника.       Кирэн отдает Гевелия на суд толпы. Гевелий был готов ко многому, но не к тому, что Кирэн отречется от него. То, что до этого казалось несправедливостью и издевательством — принадлежать варварскому вождю, теперь представляется оазисом безопасности посреди бушующей толпы. Из толпы выкрикивают варианты самых мучительных казней с разрывами сухожилий, выворачиванием суставов, отрубанием конечностей по частям… И Гевелий посреди всего этого буйства неожиданно для самого себя ищет встречи со взглядом вождя, чтобы понять его чувства, чтобы попросить — не о снисхождении — о поддержке. О том, чтобы он снова был рядом. Пусть даже на пороге мучительной смерти. Ведь больше у Гевелия нет никого.       Но Кирэн смотрит на свой народ. Наконец, поднимает руку и произносит приговор — сто плетей, а потом отрубить голову и в назидание всем живущим повесить ее над воротами поселения. Гевелия стаскивают с помоста и волокут к столбу для порки.       И тут — откуда он только взялся — под ноги к Гевелию кидается Экки, хватается за него и рыдает:       — Нет! Пожалуйста, не надо!       Гевелий останавливается в ужасе. Он не может даже отодвинуть мальчика, у него связаны руки. И конвой застывает в нерешительности, потому что Экки — принц, его нельзя просто устранить с дороги. Конвоиры оглядываются на вождя за разрешением проблемы, и Кирэн спускается с помоста. Он по-прежнему не смотрит на преступника, но поведение Экки его беспокоит. Малыш отпускает пленника и кидается в ноги своему отцу, обнимает его за колени, обливаясь слезами, показывает деревянную рыбку:       — Вот… Он вырезал… для меня… окуня. Папа! Мы просто гуляли. Пожалуйста!       И у Гевелия болевой волной выбивает дыхание. Воспоминание яркое — как будто происходит сейчас — четырехлетний сын патриция валяется в ногах своего отца, стирая в кровь коленки и умоляет (вымаливает!) сохранить жизнь веселому молодому воспитателю, оттиравшему еще час назад грязные ладошки от липкой глины. «Ты воин, а не ремесленник, сын!» — отец силой разворачивает мальчика лицом к наказываемому рабу, и ребенок сквозь поток слез и соплей смотрит, как стегает жестокая плеть обнаженное тело, как легко кончик плети отрывает кусочки кожи и какого-то красного вещества, как потоками хлещет на пол кровь, стекая по спине, бедрам, ногам. Слышит, как постепенно вопли несчастного становятся хрипами, а потом и вовсе стихают. Маленький Гевелий теряет сознание. Больше он никогда не видел этого воспитателя.       — Кирэн, пожалуйста, — просит Гевелий, едва переводя дыхание. — Я заслужил. Я готов к любому наказанию. Но не при нем, пожалуйста. Не надо, чтобы Экки видел. Я не хотел причинять вред твоему сыну. Я клянусь, что никогда не причиню ему вред. Я клянусь…       О чем он может дать клятву, если жить осталось меньше часа и в страшных муках? Гевелий затихает, и вдруг видит глаза Кирэна. Гевелий все-таки ловит взгляд сурового вождя. Иней в голубых глазах тает:       — Что ты сказал? Повтори.       Вождь поднимает вверх руку, знаком призывая к молчанию. Тишина накрывает толпу, только маленький Экки громко всхлипывает. Отец берет его на руки, обнимает, и всхлипы становятся тише. Конвоиры отступают от Гевелия, и он в полной тишине перед всей толпой и перед вождем Кирэном медленно опускается на колени.       — Я клянусь, что больше никогда и никуда не убегу. Я клянусь, что не причиню никому вреда, ни себе, ни другим людям. Я клянусь, что буду верно служить твоему сыну и тебе, вождь Кирэн. Я клянусь. — И шепотом: — Только не при Экки, пожалуйста.       Гевелий обессиленно опускает голову. Он устал как столетний старик, проживший длинную жизнь и готовый уйти следом за предками. Сейчас должно все решиться, но тишина продолжает тянуться так, как будто от Гевелия требуется что-то еще, но он не понимает, что именно, и поэтому поднимает голову и смотрит на вождя. Взгляд Кирэна оттаивает. Он чуть кивает Гевелию, как будто призывая подождать немного, ставит сына на землю и опускается перед ним на корточки:       — Экки, с твоим учителем все будет хорошо. Скоро он снова будет с тобой. Ты мне веришь? - и, дождавшись кивка, просит: - Иди, сынок, к маме и жди меня дома. Я скоро приду.       Экки кивает и подает руку Гильде, отделившейся от толпы.       — Гевелий Крид дал нам клятву верности! — объявляет Кирэн своим людям. — Он заслужил наказание за свой проступок, но он не заслужил смерти, потому что не хотел причинить вред наследнику. Прошу увести детей с площади.       После того, как толпа частично редеет, оставшись без детей и забравших их взрослых, Кирэн распоряжается:       — Дайте мне плеть и привяжите Крида к столбу.       Боль в перетянутых ремнями запястьях такая стойкая и навязчивая, что отвлекает от страха и холода (апрель на севере еще прохладный месяц). На обнаженное тело накатывают волны мурашек. С Гевелия сняли только рубашку и башмаки, штаны оставили. Подвешенный на столбе, до земли он достает только кончиками пальцев, но опираться на них и стоять не может. Теплая ладонь ложится на спину Гевелия между лопаток, на дорожку позвоночника.       — Я не хотел тебя наказывать при всех, Энкис, — тихий шепот Кирэна, адресованный только ему, — но ты сам виноват. Потерпи. Я постараюсь быть осторожным.       А потом щелчок плетки, и рвучая боль, как собака, вгрызается в лопатку. Оттяжка, щелчок и под плетью вспыхивает вторая лопатка. Гевелий извивается и дергается как подвешенный червь. Шумно всхлипывает, встречая новый ожог боли, распускающийся на его теле алым цветком. Всего десять ударов, не больше. Больно, страшно, но быстро. И толпа, ожидавшая более кровавой расправы, разочаровано выдыхает. Но не протестует: преступник раскаялся, и приговор был смягчен до приведения в исполнение. Кирэн сам распутывает ремни, стягивающие запястья Гевелия, и раб, потеряв поддержку, падает на землю. Спина горит, и от резких движений боль усиливается, поэтому Гевелий очень осторожно возится на земле, не оглядываясь на своего вождя и пытаясь подняться, не сгибая спину.       — Помогите ему подняться и отведите в его домик. Запирать не надо, — дает распоряжение Кирэн своим людям.       Толпа расходится по своим делам. Кирэн идет домой, как и обещал своему Экки. Гевелия ведут в его баньку на окраине поселения, где он может лежать на соломенном матрасе спиной кверху и беречь свежие раны.