Хранитель и запасной принц

      Кирэн отправляет Гевелия вперед — к его избушке, а сам отстает под предлогом срезать хороший ивовый прут. На самом деле вполне можно было бы выбрать хорошую розгу из того пучка, который уже лежит в домике Крида, но Кирэна уже ведет нещадно. Он только смотрит в спину своего Энкиса, и у него уже до боли твердеет в паху, а уж при мысли, что любимый будет сейчас первый раз перед ним раздеваться, Кирэну хочется нырнуть в ледяную воду, чтобы хоть немного снять болезненное возбуждение. Тогда, при порке на площади, Кирэн специально не стал раздевать Гевелия полностью, чтобы руки не дрожали при нанесении ударов, чтобы не покалечить невзначай. А еще не хотелось показывать своего красавчика другим людям. Требовалось нанести две-три раны на верхнюю часть спины, чтобы толпа увидела кровь, и положить несколько плетей вполсилы пониже. Кирэн тогда справился, хотя гладкость и чистота кожи леруанца его поразила. Судя по состоянию кожи, его вообще никто и никогда в жизни не бил, он никогда не падал и не получал травм, оставляющих следы. Действительно из высокородных, как говорил Кродак, берегли как принца. Два первых шрама на спину Крида положил Кирэн, теперь они вьются тонкими белыми змейками — по одной на каждой лопатке, и делают тело пленника еще соблазнительнее. Ивовый прут следов не оставит. Не надо больше следов на таком красивом теле. Будет больно, но без последствий. Кирэн постарается. Теперь они будут одни. Раздеть раба требуется полностью. Сам момент наказания Кирэна не особо тревожит. Он и раньше наказывал мужчин, и, конечно же, его естество велось на обнаженные мужские ягодицы. Но только до первого вскрика или стона боли. Боль Кирэна не возбуждает. Как только появляется признак муки наказанного, Кирэн начинает выполнять неприятную, но необходимую работу: стегать больно, жестко, впрок, но при этом не калечить. Вот и сейчас Кирэн боится не самого процесса наказания, там он уже просто будет размеренно накладывать багровые полоски на кожу, а момента раздевания. Энкис разденется первый раз, покажет все свои потайные места, при мысли об этом воображение взрывается красочными картинками. Кирэн не выдержит. Поэтому, отправившись якобы за прутом, он прячется за густым кустарником, прислоняется щекой к толстой иве и дрожащими пальцами извлекает член. Хватает нескольких фрикций с образом чуть раздвинутых ягодиц Гевелия, нарисованных пылким воображением, чтобы Кирэн обильно выплеснулся, и, закусив до крови костяшки пальцев, со сдавленным хрипом сполз по стволу вниз, расцарапывая щеку, ослепнув и оглохнув от чувственного взрыва. Еще некоторое время он сидит на земле, привалившись к дереву, без сил и мыслей. Потом думает, что кто-нибудь может его здесь увидеть, и потихоньку поднимается. Заправляется, отряхивает штаны и срезает подходящий прут — тонкий, гибкий, влажный, чистый. Теперь он выдержит, если, конечно, Гевелий разденется быстро, а не начнет ломаться.       От Кирэна, конечно, не скрывается, что Энкису страшно, тот сидит у своего домика на лавочке и заметно вздрагивает, заметив орудие наказания в руках у вождя. Кровь отходит от его щек, губы белеют и сжимаются. Видимо, до этой минуты он наивно надеялся, что все обойдется. Не обошлось. Чтобы замаскировать сбитое дыхание и ускорить процесс, Кирэн говорит резко и грубо:       — Я велел тебе приготовиться, а не сидеть, сложа руки!       Гевелий затравленно оглядывается, не понимая, с чего начать.       — Раздевайся, — распоряжается Кирэн, — чтобы ни одной нитки на тебе не осталось. Я пока за ремнями и маслом схожу.       Гевелий трясущимися руками стягивает рубашку, потом скидывает башмаки, на штанах распутывает завязки, но не снимает, ожидая, что Кирэн будет делать. Кирэн возвращается из избушки с фляжкой и ремнями. Эти предметы лежали у Гевелия в том же углу, что и прутья, он никогда их не трогал и не рассматривал. Кирэн отодвигает от стены длинную широкую лавку — эта лавка тоже стояла тут давно, и Гевелию в голову не приходило, в каком качестве ее собираются использовать. Кирэн не смотрит на него, показывает на лавку:       — Ложись.       Гевелий стягивает штаны и быстро ложится животом на гладкую деревянную поверхность. Лавка теплая, согретая солнцем, а ремни, которыми Кирэн начинает привязывать провинившегося раба к лавке, холодные и жесткие. Один ремень вождь перекидывает через лопатки, пропускает под мышками и затягивает внизу, вторым ремнем привязывает ноги на уровне щиколоток, третьим — самым тонким — накрепко прикручивает тело за поясницу. Ветерок обдувает вспотевшее от волнения тело, Гевелий ерзает. Кирэн на минуту отстраняется. Это так тревожно, что Гевелий оглядывается. Вождь вытаскивает пробку из фляжки зубами, вытащив, кидает ее под лавку и выливает на ладонь немного желтой жидкости, а затем проводит смоченной рукой по попе Гевелия.       — Не зажимайся! Будешь зажиматься, выпорю еще раз. Раз виноват, принимай все, что заслужил. Это кедровое масло. Оно усиливает боль, но следов будет меньше и пройдут быстрее.       Гевелий действительно старается расслабиться. В голове бьется паническая мысль, что его пока только смазывают — не бьют, а ему уже сильно не по себе. Масло противное, терпко пахнет, и отмывать его будет сложно. Гевелию сильно неприятно от растекания незнакомой жидкости по телу, но продолжается это совсем недолго. Кирэн почему-то злится и торопится.       Кнут пронзительно свистит в воздухе и щелкает по телу. В первое мгновение Гевелий ничего не чувствует, но затем его накрывает волна непрерывно нарастающей боли. Такой сильной, что невозможно вдохнуть. Гевелий непроизвольно вскидывается и вскрикивает, выплевывая остатки воздуха из легких. Он пытается изо всех сил снова начать нормально дышать и ждет, когда боль начнет стихать. Не может же она нарастать бесконечно! Это невозможно. Но, как только получается нормально вдохнуть, накатывает новая горячая волна нестерпимой муки. Гевелий знал, что когда бьют прутом — это больно, но он не ожидал, что настолько. Всего лишь ивовый прут, но уже со второго удара Гевелий чувствует, что сильно ошибался, когда думал, что сможет контролировать свою реакцию на боль.       Кирэн лупит сразу во всю силу, не давая привыкнуть к боли, и равномерно, так, что одна жгучая волна не успевает схлынуть, как настигает точно такая же следующая. Какое там вытерпеть! Гевелий извивается, захлебывается и стонет. Тщетно пытается увернуться. Накрытый красной пеленой боли, накатывающей волна за волной, он уже плохо понимает, что происходит, все его существо хочет окончания пытки. Любой ценой, только бы порка прекратилась. Ему уже не стыдно молить о пощаде и обещать выполнять все правила. Стыд, гордость, самолюбие слизываются алым языком боли. Тогда, на площади, тоже было больно, но быстро. А теперь пытка длится бесконечно-бесконечно-бесконечно. До отупения, до потери человеческого облика, до превращения взрослого мужчины, воина, в жалобно стонущее существо. И даже после этого не прекращается. Кирэн время от времени что-то говорит, Гевелий все время слышит слово «не зажимайся», но он уже не чувствует, зажимается он или нет. Он вообще не чувствует, что контролирует свое тело. Оно живет независимо от мутнеющего сознания.       Кирэн надеется, что эта порка будет если не единственная, то одна из немногих, чтобы в дальнейшем хватало только угрозы. И добивается этого, сжав зубы до ломоты и обрабатывая прутом беззащитное тело. Для Кирэна полная неожиданность — острая чувствительность Гевелия. Уже через два десятка ударов он начинает всерьез опасаться, что Гевелий потеряет сознание. А потом почти сразу опасается, что, напротив, пленник не отключится, и пороть придется дольше и сильнее. Кирэна самого мутит, рука с прутом потеет, прут скользит, и удары приходятся не точно, поперек старых, а это может оставить след. Кирэн прекращает, когда Гевелий перестает просить о пощаде, а только расторможенно всхрипывает и вздрагивает под ударами, уже принимая, уже не зажимаясь, совершенно обессиленный. Кирэн пытается развязать ремни, потом, ругнувшись, разрезает их ножом, потому что руки трясутся. Отрывочно распоряжается: «Иди, вымойся в озере, потом можешь одеваться», выбрасывает прут и, пошатываясь, уходит от наказанного Энкиса, не оборачиваясь. Он не хочет видеть, как медленно Гевелий будет подниматься, собирать по крупицам свое сознание и свои чувства, как обнаружит, что лавка мокрая не только от пролившегося масла, но и от слез, соплей и мочи. Кирэну настолько паршиво на душе, что приходится усилием подавлять желание вернуться и вымолить у избитого парня прощение. Тело Гевелия было прекрасно, но его муки убили желание близости напрочь. Кирэн хочет запереться в своей комнате и просидеть весь день в одиночестве, никого к себе не подпуская. Но эти планы разрушает Кродак, который хватает его за руку и не отпускает, пока вождь не включается и не соображает, что рядом кто-то есть.       — Не оставляй своего Энкиса одного, мой принц! Следи за ним. Это важно! Ему хуже, чем тебе.       И Кирэн идет разыскивать Гевелия. Находит за углом конюшни. Очень вовремя.