Глава 24.
16 ноября 2015 г., 02:05
Звуки скандала Кирэн слышит задолго до того, как заходит в дом. С той ночи, как они с Гевелием пили медовуху на берегу озера, миновало три недели, и только первая из них, пока Гевелий лечил простуду, прошла относительно спокойно. А потом полетели миски, чашки, поварешки и даже утюги. Маленькие человечки, до того прилежно копошившиеся по хозяйству, вдруг разом взбеленились и объявили войну домочадцам. Особенно от них припекает «нерадивому», по словам хозяйки, рабу.
Кирэн едва успевает пригнуться от летящей в его голову черепушки. Черепушка ударяется в стену позади него и разбивается об пол. Вместе с этим грохотом стихает женский вопль, потому что становится понятно, что хозяин вернулся. Кирэн затворяет за собой дверь и осматривает помещение. Справа от входа бледный, застывший как столб Гевелий зажимает кровоточащую ссадину на плече, (наверно что-то из летающего инвентаря достигло-таки своей цели). В углу на лавке серьезный Экки наблюдает за происходящим. Посреди комнаты стоит разъяренная Гильда со сбившейся на голове повязкой, вырвавшиеся на свободу волосины дыбятся и шевелятся, а чуть позади матери зареванный Грати с большой шишкой на лбу.
— Что случилось, Гиль?
— Этот раб заслужил хорошую порку, чтобы неделю шевелиться не мог. Ты слишком много спускаешь ему с рук! — запальчиво восклицает Гильда.
— Хорошо, Гиль, я накажу его, если он провинился. Что случилось?
— Он совершенно не следит за детьми. Они вечно ходят грязные и рваные. Они почти каждый день возвращаются с синяками и царапинами. Сегодня Грату разбили голову. Твоему сыну, Кир. Разбили голову. И раб не чувствует себя даже виноватым. Забери его и высеки. А потом я подумаю, доверять ли ему дальше детей.
— Экки, — Кирэн поворачивается к старшему сыну, — где Грати получил шишку?
— Мы были на озере. Гевелий мне рассказывал, откуда берется дождь. Эви играл с камушками. Потом взял камушек и побежал к Грату, споткнулся и попал камнем прямо ему в лоб. Мы ничего даже понять не успели. Вот.
— Учитель не обижал твоего брата? — уточняет Кирэн.
— Да причем тут обижал — не обижал! Он не справляется со своими обязанностями! — перебивает мужа Гильда. — Если ты не задашь ему взбучку, он больше никогда не получит детей. Старейшины еще помнят, как ты спустил ему с рук похищение наследника. Все об этом помнят. Все племя. Если ты снова будешь с ним церемониться, тебя не поймут.
— Гиль, ну перестань, пожалуйста, — Кирэн улыбается, подходит к пострадавшему среднему сыну и берет его на руки. — Это же дети, Гиль! Это мальчики! Мы с братом тоже бегали, дрались, набивали синяки и шишки. Ни один воспитатель не спасет мальчишек от ссадин и драных штанов. У нас с братом был самый лучший учитель, но и я набивал себе шишки. Да, Грати, и твой папа ходил с шишками! — Кирэн подмигивает зареванному ребенку.
— Что ты сравниваешь! Вспомни, что сделал твой отец с Кродаком, когда тот потерял наследника! И при том, что Кродак сделал это случайно. Он не крал принца, он просто не уследил за ним. И его наказали так, что он две недели орал на всю деревню, когда его поворачивали для перевязки. А твой раб украл ребенка намеренно, и ты его пощекотал кончиком плетки, думая, что никто этого не заметит.
— Мой наследник жив и здоров, — Кирэн меняется в лице и ставит Грати на пол, — в этом разница. Я думаю, тебе надо успокоиться, Гиль. И не надо объявлять мне войну, неизвестно еще, кто в этой войне победит. Подумай о детях.
Кирэн поворачивается и идет к выходу, посуровевший, в дверях останавливается и делает знак Гевелию следовать за ним. К дому Гевелия они идут молча. Оба мрачные. Гевелий не ждет ничего хорошего. В принципе, в его положении он должен быть всегда готов к хорошей порке. Рабов секут и за мелкие провинности, и даже вовсе без вины, но относиться к боли равнодушно у него не получается. Он по-прежнему холодеет, вспоминая свои унижение и боль во время того единственного наказания ивовым прутом. И сейчас только гордость заставляет его идти ровно и держать непроницаемое выражение лица. У самого домика он тоскливо смотрит на лавку для порки и останавливается в ожидании приказа, опустив голову. Кирэн поворачивается к нему и неожиданно бережно прижимает к себе:
— Бедный мой Энкис. И такие истерики тебе приходится терпеть каждый день?
— Я не буду обсуждать женщину. Это бесчестно, — отвечает Гевелий, но из объятий не вырывается, напротив, как будто льнет в робком ожидании защиты.
И Кирэн не отталкивает, поглаживает мягко вдоль позвоночника.
— И после этого ты еще не поменял ориентацию, мой милый?
Гевелий чувствует в голосе вождя улыбку, но сам в ответ не улыбается. Понятно, что на Гевелии Гильда отрывается, но ведь и Кирэн живет с этой женщиной… сколько?
— А ты определился с влечением к мужчинам до того, как женился, или уже после?
— Не помню. Маленький был, — улыбается Кирэн. — Мне было всего тринадцать, когда меня повели под венец, а потом уложили с женой в постель. И пока я с перепуга не знал, куда и что вставлять, и больше всего мечтал, чтобы папа и Кродак забрали меня от этой большой девочки (она старше на два года), старейшины с женами караулили под дверью с канделябрами и ждали кровавых простыней.
— Черт! Зачем же над тобой так издевались? — воображение рисует Гевелию такую тошнотворную картину, что его передергивает: — У вас так принято? Экки, Грати и Эви тоже ждет такая пытка?
— Нет… Я надеюсь, что нет. То, что произошло тогда со мной, это следствие трагедии в нашей семье. Мой отец тоже был нетрадиционной ориентации. И его хватило только на двоих сыновей. Мать умерла, когда я был еще младенцем, а от второй жены мой отец, тогда еще могущественный вождь, наотрез отказался, и старейшины смирились с тем, что был один наследный принц — мой брат, и один запасной – я. — Кирэн замолкает, а потом предлагает: — Это долгая история. Я готов тебе все рассказать, но мы так стоять устанем. Пойдем на озеро — на наше бревно?
Гевелий согласен, и мужчины спускаются по тропинке к воде, усаживаются на бревно и смотрят на игру солнечных нитей на водной поверхности.
— Сколько себя помню, у меня всегда было два папы — Грэтт и Кродак. Кродак был строгим, ругал за дырки на штанах и ставил в угол, а Грэтт был ласковым и терпеливым. Совсем маленьким я даже думал, что один из них меня и родил — Грэтт. У других детей были мамы и папы, а у меня два папы. И что такого? И еще был старший брат, которого воспитывали строже, чем меня, к нему требования были выше. Он рос на виду у племени, его выводили перед войсками, он сопровождал отца даже в длительных поездках. А у меня было беззаботное детство. До семи лет. В одной из поездок Кродак пошел с принцем ставить силки на птиц и потерял моего брата. Он только запомнил, что налетели всадники, одетые как воины Империи, они ударили учителя рукоятью меча по затылку. Когда он очнулся, принца уже нигде не было. Моему брату было всего девять лет. Кродака пытали всю неделю огнем и плетьми. Содрали почти всю кожу с туловища. Грэтт вынужден был сам отдать такой приказ и молча наблюдать за адскими муками своего любимого.
— И он даже не попытался защитить его? — глухо спрашивает Гевелий. — Ты можешь сделать со мной то же самое?
— Энкис, милый мой, я не настолько могущественен в моем племени, как может показаться на первый взгляд. У нашего народа король или вождь — это предназначенный к смерти. Вождь обладает безграничной властью, пока он молод, силен и безупречен. Но если вождь становится слабым или совершает ошибки, его могут тихо убрать. Кто-то из старейшин по жребию перерезает горло вождю, который не способен больше управлять своим народом, и провозглашается новый вождь. Это считается справедливым, потому что сильный вождь — это сильный народ. Праведный вождь — это праведный народ. Потеря наследника была страшной ошибкой моего отца. И отдав Кродака на пытку, он пытался спасти и его, и себя от бесчестья и смерти.
— Твой отец… Его убили? Вот так перерезали горло?
— Да, — кивает Кирэн, — старейшины не простили ему потерю наследника. Они еще дали ему несколько лет жизни, пока я не подрос и не стал способен к воспроизводству потомства. Помолвили нас с Гильдой (дочерью одного из старейшин) сразу после пропажи брата, а в постель положили, как только у меня появилось семя. Я не знаю, были ли они вынуждены это делать, или им доставляло это удовольствие, но специальный человек два года вытаскивал из-под меня, подростка, простыню каждое утро, чтобы найти следы спермы. А еще меня таскали на осмотр к знахарю, чтобы он определил степень моего полового созревания. Первое же мое непроизвольное семяизвержение стало поводом к свадьбе. А потом они еще три года ждали беременности Гильды. Потому что я еще три года не мог заделать ей ребенка, у меня на нее просто не вставало. Я так ее боялся! Только изредка что-то получалось, но, видимо, этого было мало. А когда родился Экки, и я решил, что самое страшное уже миновало, старейшины убрали моего отца и вождем объявили меня. Единственное, что я смог сделать в память об отце — это сохранить Кродака. Я взял его под личную защиту. И со мной, молодым, сильным и безупречным, никто не посмел спорить. И тебе ничего не грозит, любимый, пока вся власть в моих руках.
— Если бы тогда я… Если бы тогда Экки не вернулся домой живым и здоровым, тебя бы тоже убили?
— Да, — кивает Кирэн. — Я не знаю, насколько быстро бы это случилось. Увидел бы я Грати и Эви взрослыми или нет, но я был бы приговорен в тот момент, когда пришло бы известие, что пригретый мной пленник убил принца.
— Получается, ты пожалел меня? Мне досталось не сильно за такое преступление.
— Я тебя не жалею, а люблю. Ну и мне было легче, чем отцу. Мой Экки был жив, здоров и без единой царапины, а мой строптивый раб принес клятву в присутствии людей и принял мою метку. Тот случай вспомнят, только если будет серьезный повод. Синяки и шишки на детях — это ерунда. Гильда перегибает. Мы с Орсо тоже дрались!
— С кем? — машинально перебивает Гевелий, услышав знакомое имя.
— С моим братом. Его звали Орсо.
— И он был старше тебя на два года?
— Да, он был бы твоим ровесником, если бы был жив.
— А каким он был — твой брат? — напряженно спрашивает Гевелий, думая: «Не может такого быть. Совпадение наверно. Имя может быть распространенным».
— Я не очень хорошо помню его. Но он был сильным, он меня защищал. Из него получился бы хороший вождь.
— А если бы он нашелся сейчас?
— Сейчас это бы уже ничего не изменило. Я единственный законный вождь племени. Мой наследник — Экки. Старейшины назвали бы моего брата самозванцем, потому что его уже объявили погибшим. И это необратимо. Объявленный погибшим ожить не может. Его бы изгнали из племени или убили. А зачем ты спрашиваешь?
«Ну и смысл тогда что-то выяснять? Если имя может быть совпадением. А если не совпадением, то ничего хорошего тому бедняге среди хайдеков уже не светит. Так зачем тревожить прошлое?»
— Нет, ничего. Извини, просто интересно.
В разговоре возникает длинная пауза, и Кирэн восполняет ее тем, что придвигается к Гевелию и начинает его поглаживать по спине. Правда, на этот раз ласка уже не настолько невинная, пальцы двигаются неравномерно, и дыхание у Кирэна сбивается.
— Мышонок, я через день уезжаю с торговыми обозами на летнюю ярмарку, месяц меня не будет. Не хочу оставлять тебя на растерзание моей жене. Поедешь со мной? И ты развеешься, и Гильда успокоится, и мне — удовольствие. Поедешь?
— Да, — Гевелий чуть ли не подпрыгивает от радости. Унылые дни с каждодневными скандалами доводят до опустошения. Возможность вырваться из этого замкнутого круга — просто бесценная удача.
— Но сразу предупреждаю, что твоей попке придется потрудиться, — пальцы Кирэна похотливо оглаживают шею Гевелия.
— Ладно. Я уже привык, — раб уже не морщится под руками хозяина. Надо, значит, надо. Гевелию уж лучше подставлять зад под член Кирэна, чем мозги под истерики Гильды.
— Умница, Энкис! Заодно можешь взять на продажу что-нибудь из своих поделок. Заработать золота, которое вы так цените. А Гильда пусть подумает о том, что сама обломала себе хороший секс. Пошли сейчас к тебе, милый? Не хотелось бы отыметь тебя прямо на этом бревне. Это будет святотатством. Это бревно у нас для дружбы.
