Хранитель и запасной принц

      Когда Гевелий и Кирэн возвращаются из поездки, Гильда уже не устраивает скандалы, она утихомиривается, становится сонной и медлительной. Детей отдает воспитателю без вопросов, даже не настаивает на том, чтобы их вечером возвращали. Кирэн, как обычно, занимается делами общественной важности, и, видя, что отношения между любовником и женой не обостряются, в подробности не вдается. А к осени у женщины начинает увеличиваться живот. Поначалу Гевелий надеется, что ему показалось, но вскоре отрицать очевидное становится уже нелепо. Крид мечется в своих чувствах от недоумения (зачем Кирэну понадобился еще один ребенок?) до чего-то подозрительно похожего на ревность. Хотя кого к кому он ревнует, определить невозможно. Кирэн же невозмутим как рунный камень — в чистом поле — в лунную ночь. Как будто одним ребенком больше, одним меньше — уже без разницы. А вот в марте, уложив детей на ночь спать в своей мастерской, потому что так его попросили, Гевелий не думает ни о количестве потомков вождя, ни о ревности. Он сидит на крыльце дома Кирэна и загибает дрожащие холодные пальцы, пересчитывая время на десять лун назад, пока из глубины дома доносятся женские стоны и монотонный гундеж повитухи.       Вышедший из дома хозяин чуть не зашибает непрошеного гостя дверью.       — Энкис?! А ну шуруй домой! — Кирэн не намерен миндальничать. — Что тебе понадобилось?       — Я хотел… поговорить, — начинает с вызовом Гевелий. Черт с ней с осторожностью, когда во Вселенной Гевелия Крида в муках зажигается новая звезда.       — Потом поговорим! Иди домой. Это приказ, — раздраженно отмахивается Кирэн, — не до тебя.       — Нет! — Гевелий упрямо качает головой. — Я останусь здесь. Пока ты со мной не поговоришь. Мне нужна определенность.       — Энкис, ну ведь нарвешься же! Не пойдешь домой, завтра отдеру так, что неделю кверху попой проваляешься.       — Завтра и отдерешь, — сквозь зубы рычит Гевелий, — тебе не привыкать надо мной издеваться. А сегодня я буду здесь. Вдруг это мой ребенок?       — Почему «вдруг», Энкис? — устало вздыхает Кирэн. — Это твой ребенок. Можешь не сомневаться… папаша. Иди домой, пожалуйста. Ты сейчас ничем не поможешь, в доме полно повитух. Лучше за детьми присмотри. Пока нам всем не до них. Больше пользы будет.       — Мой ребенок? — непроизвольно улыбается Гевелий. — Ты уверен?       — Более чем. Меня на вас двоих с Гильдой никогда не хватало. Я к ней не притрагивался с тех пор, как нашел своего строптивого Энкиса. И больше никто на всех северных землях не смеет прикоснуться к жене вождя. Так что твое семя — единственное, которое могло зачать этого ребенка. И если ты сейчас продолжишь свое выступление, то я тебя отлуплю, честное слово.       — Но… — Гевелий топчется на месте с нелепой улыбкой.       — Иди уже! Я обещаю, что сообщу, когда он родится.       И только после этих слов Гевелий, наконец, уходит, шатающейся походкой, с безумной улыбкой во всю физиономию. Он заходит проверить детей. Они спят в своих деревянных кроватках, три мальчика, три принца, три ангелочка. Гевелий полуосознанно любуется ими. И раньше любил, понятное дело, нельзя нянчить детей каждый день и не привязаться к каждому. Но сейчас он смотрит на них другими глазами. У него теперь тоже будет скоро такой же мальчик. Каким он будет?       Гевелий прихватывает кусочек глины и идет к себе, раздумывая, какой медальон слепить своему сыну: с ястребом или волком? Ведь символ леруанского наследника ястреб, но инициацию он будет проходить в племени волков. И вот тут Гевелий начинает нервничать, представляя, как его сын, принадлежащий Империи, получит хайдекские знаки и пойдет воевать против своих братьев. А если не получит, то станет… рабом? Его сын с самого рождения будет рабом? У Гевелия появляется слабость в коленях. Он не знает, как быть дальше. Он садится на лавку, но в промежности холодеет и подергивает, и Гевелий начинает ходить слабыми ногами по своему домику. Три шага до печки, назад к столу, шаг к кровати. Места мало — не разгуляешься. И в такой миг слабости в дверь без стука с мартовским влажным ветром и запахом мокрого снега врывается Кирэн с большой корзиной в руках:       — Ну что, папочка, принимай дочку!       — Девочка? — Гевелий приподнимает уголок одеялка над личиком ребенка, и белые искры счастья прошивают все тело от пяток до темени и взмывают в небо. Вечность в бельевой корзинке. Темноволосая, кудрявая, чмокающая губами вечность. - Она, правда, похожа на меня? Или я уже ослеп?       — Она просто твоя копия, кроме одного места, — Кирэн прикасается указательным пальцем к щечке ребенка, и девочка тянется губами за пальцем. — Есть хочет. Как насчёт молока, мамочка? — Кирэн несильно щиплет Гевелия за сосок: — Еще не прибывает?       — Перестань, — краснеет Гевелий.       — Что, кормить не собираешься? — смеется Кирэн. — Жаль, тебе бы пошло. Как назовешь дочку?       — У нас принято давать старшей дочери родовое имя отца. Она — Эниция.       — Эниция? Эника. Эни. А что? Мне нравится. Принцесса Эника. Эника Дан Кирэн.       — Почему Дан Кирэн? — падает с небес на землю Гевелий. — Я Гевелий Эниций Крид. Она моя дочь — Эниция Крид. И никак иначе. Она моя дочь, а не твоя!       — Гевелий Крид, — внушительно начинает Кирэн, и Гевелий вынужден прислушаться, — у тебя никто не отнимет твою дочь, слово вождя. Она будет расти с тобой рядом. И ты когда-нибудь поведешь ее под венец. Но официально я должен ее признать своей. В ее интересах. Ей лучше быть законной дочерью вождя, а не незаконной дочерью раба. Кроме того, если я не признаю ребенка, то Гильда тоже потеряет право на ее воспитание, а девочке нужна мать. Я не тороплю тебя, Гевелий Крид, но я прошу тебя подумать.       Гевелий молчит. Кирэн со всех сторон прав. И последний аргумент бьёт в точку. Нельзя отбирать мать у ребенка, а ребенка у матери. Гевелий сдержанно кивает.       — Я рад, что ты все правильно понял, Энкис, — расслабляется Кирэн, берет любовника за подбородок и легко целует в губы — только прикасается, как будто бабочка махнула крыльями: — Хочу тебя, молодой папочка.       Корзинку ставят на пол, рядом с лежанкой. И Кирэн вдруг обращает внимание на то, что его раб полностью одет:       — Я точно отхлестаю тебе попку, — бормочет чуть раздраженно Кирэн. — Почему ты не разделся к моему приходу?       — Я не ложился спать! — протестует Гевелий и получает ощутимый шлепок по заду.       — А за это тебя тем более надо отшлепать! Давай раздевайся!       Гевелий скидывает штаны, рубашку. Кирэн наблюдает, сидя на краю лежака, потом перехватывает раба за поясницу и укладывает себе на колени попой кверху, как когда-то в начале их бурной сексуальной жизни. Только в отверстие ничего на этот раз не сует, зато награждает несколькими тяжелыми шлепками. Получая первые шлепки, Гевелий даже не морщится, замерев и прижавшись пахом к коленям Кирэна, потом, когда ладонь вождя попадает по уже зудящей коже, чуть дергается. Это не больно, скорее, смешно, интимно и волнительно.       — Ладно, я все понял! — смеется Гевелий. — Больше не буду. Трахай уже скорее.       И Кирэн берет его. Нежно, размеренно, протяжно, глубоко… Ему кажется, что тело Гевелия как будто раскрывается ему навстречу. Поднимается, увеличивается, как тесто на дрожжах: мягкое, живое, дышащее, с пузырьками воздуха. Странно, что раб не слишком-то возбужден — эрекция слабая, но принимает полностью, открывается, поглощает в себя возбужденную плоть. Дышит глубоко и расслабленно.       — Какой ты сегодня ласковый, мышонок, — хрипло шепчет Кирэн, — будет у Эни… добрый… папочка.       А после они лежат в тишине, прислушиваясь к дыханию маленькой принцессы. Ничего не слышат. Тихо-тихо спит ребенок, как будто ангел, отправленный на землю, еще не догадался, что он не бесплотный дух, а теплое тельце, которому полагается радовать родителей нежным сопением.       — А почему ты мне не сказал, что я угадал твое второе имя, Энкис? Ведь Эниций и Энкис — это одно и то же? Если у нас зеркальные легенды о человеке с таким именем?       — Это не мое имя, Кирэн. Мое имя Гевелий. Эниций — родовое имя. Оно у всех мужчин в нашем роду. Мой отец, брат, дяди по отцу — мы все Эниции. По семейной легенде мы произошли от того самого воина, которого взяли живым на небо. У нас все мужчины носят два имени, первое собственное, второе родовое. И еще есть фамилия — это прозвище одного из предков. Крид означает «верный», потому что мои предки были спутниками императора, и на протяжении веков мы неоднократно роднились с императорской семьей. Наш род — это что-то типа ваших старейшин. А старшим дочерям никогда не дают личного имени, они всегда получают родовое имя отца. Это как знак старшинства для женщин. В семье им часто дают какие-нибудь ласковые прозвища. Моя сестра тоже Эниция, но дома ее звали Камели — это мамин любимый цветок. Но моей Эниции я не хочу придумывать прозвище, пусть так и будет Эниция, в память о моей родине.       — Скажи, а наша Эни там, у вас, сможет претендовать на свое имя, на то, чтобы быть членом твоей семьи? Если вдруг там окажется.       — У нас такое решение принимает старший в семье. Если старшим буду я, мне достаточно будет оформить удочерение и принятие Эни в семью. Если мой отец, то решение будет зависеть от него, до тех пор, пока он жив. То есть мне надо будет удочерить, а отцу принять в семью. Теоретически можно принять любую девочку в семью, даже без кровного родства. А вот мальчика нельзя. Мальчик должен быть законнорожденным сыном. Тут закон суров. Потому что девочка не может претендовать на наследство в отличие от мальчика. Я был единственным наследником моего отца, а также трех дядей по отцу, когда уезжал в военный поход. Меня это пугало, честно говоря.       — А твой брат? У тебя ведь тоже был брат.       — Да, Валерий. Да нечего про него говорить. Он был очень слабым, болезненным, почти все время лежал в постели, кашлял кровью, ни с кем не играл, хныкал и капризничал. А в шестнадцать лет тихо умер во сне. Мать всю свою жизнь посвятила ему. А отец стыдился, что от него родился такой хилый ребенок, и прятал его ото всех. Мать за это почти не разговаривала с отцом, а заодно и меня игнорировала, потому что я был у отца любимчиком. А сестра наверно никому вообще была не нужна, ни родителям, ни мне, ни брату. Я только сейчас стал об этом задумываться. Но она удачно вышла замуж за моего товарища по гимназии. И когда я уезжал, у них уже были сын и дочка, и они были счастливы.       — А ты скучаешь по кому-нибудь?       — Если скажу, что да, ты меня домой погостить отпустишь что ли?       — Не знаю, так скучаешь?       — Иногда скучаю… Хотя нет, не скучаю. Мне просто жаль моего отца, что я по нему не скучаю. Ведь он любил меня, он как будто все время пытался завоевать мою любовь, а я сбегал от него при любой возможности, любым доступным способом: хоть на виноградники, хоть в гончарную мастерскую, хоть на войну, хоть к вождю хайдеков. Ты только не сильно принимай это за комплимент, но ты дал мне ту семью, в которой мне лучше, чем было в той. Я не знаю, как так получилось.       — Твой отец… Он кого-нибудь любил в своей жизни? Я имею в виду женщину или мужчину, а не ребенка. Ведь твою мать он не любил.       — Я знаю, кого он ненавидел. Хайдеков. Люто ненавидел.       — А может, один из нас разбил ему сердце?       — Если бы это было так, я бы лучше его понял. Но я не знаю, почему он вас так ненавидел. Он не был откровенным со мной.       — Я не знал твоего отца, но так, как он, живут люди, которые когда-то запретили себе любить. Ты бы стал таким же, если бы не ответил на мои чувства и сбежал, убив Экки. Потому что тогда бы тебя вела не любовь, а долг. И твоего отца всю жизнь ведет долг. К тому моменту, как ты родился, он давно уже запретил себе любить. А тут сын, его копия, его гордость: добрый, нежный, красивый, потрясающе талантливый. Он лепил из тебя свое подобие, чтобы не было так больно видеть в тебе молодого себя, который был намного лучше. Но слава богам, ты вылепил себя сам. Ты оказался сильнее его. На мое счастье, Энкис.       — Может быть, — сонно зевает Гевелий. — Ты отнеси Эни обратно Гильде. Мне ведь ее и накормить тут нечем. А мой отец… Он был очень жестоким. Тебе лучше не знать насколько. Ты думаешь о нем лучше, чем он есть на самом деле. Хотя мне нравятся твои мысли…