Хранитель и запасной принц

      Кирэну тяжело дышать. Он слышал, что леруанцы мастерски умеют подавлять пленных, но никогда не испытывал этого на себе. Теперь знает, с чего начинается рабство у леруанцев. С того, что каждый вздох доставляет боль, если боль недостаточная, то добавляют. У него отбиты легкие, переломаны ребра, он не может спать лежа, и голова кружится от недостатка кислорода. По ночам, когда командование спит, подвыпившие солдаты добираются до мужчин хайдеков и развлекаются, устраивая построения и воспитательные процессы. Кирэну достается больше других, ведь он вождь. Для него все пытки однообразны и мучительны, и все связаны с ограничением дыхания. Кирэна пытают, окуная лицом в ведро с водой, не давая вздохнуть, пока не начинаются судороги, надевают на голову плотный мешок, в котором он задыхается, ему давят на грудную клетку, в которой и так уже хрустят сломанные ребра.       Кирэн не знает, делают это солдаты с ведома своего руководства, или это их личная инициатива. Он даже не знает, могут ли они его мучить по приказу Гевелия Крида. Кто он такой — Гевелий Эниций Крид? Измученный бессонными ночами Кирэн время от времени оглядывается на изящного всадника на танцующем вороном жеребце. На губах у всадника играет бездумная торжествующая улыбка. И Кирэн не знает этого человека. Ничего о нем не знает. Он когда-то подобрал парня с самой красивой задницей во всем императорском легионе, у парня были грустные глаза и чувственные губы. Он назвал парня — Энкисом. Энкис — это символ хранителя, но это ведь… игрушка. И Кирэн игрался самозабвенно, выдумывая себе ласкового и покладистого — в том, чья жизнь, чей каждый вздох зависел от него. И ничего не знал и знать не хотел, что было в душе у его игрушки. Любил, да, безумно любил, хотел, нежил, наказывал и ласкал, оберегал, защищал, баюкал по ночам… Насиловал. Кого? Кого?! Кто был тот человек, назначенный игрушкой?! Действительно ли он привязался к Кирэну, как сам говорил, или терпел все эти годы? Кирэн перебирает в голове все их разговоры. Когда-то ему казалось, что он знает своего Энкиса до глубины его души. А может, никогда не знал? Может, все выдумал и сам в это поверил? Потому что не мог тот Энкис с такой улыбкой рассекать вдоль строя измученных людей, потерявших дом, близких, родину, будущее.       Только Кирэн не обижается и не злится. Ему больно обижаться или злиться. И больнее всего то, что он это заслужил. Тем, что играл чужой судьбой. И Гевелий Крид имеет право сделать с Кирэном все то же самое, что Кирэн делал с ним. Сломать через коленку и объявить мягким мышонком. И будет прав. Кирэн задыхается от сломанных ребер и тяжелых чувств. И еще от того, что не может разлюбить своего Энкиса. И если Энкиса не существует, он будет любить Гевелия Крида, расплачиваясь за допущенные ошибки своими болью и раскаянием. Этот леруанец стал его частью за девять лет, и вырвать оттуда его можно только с сердцем Кирэна. Но тогда Кирэн умрет. И самая страшная мысль, что Гевелий Крид не возьмет его себе, а продаст на невольничьем рынке. Кирэн готов стать рабом Крида, но принадлежать кому-то другому?! От этой мысли хочется завыть в голос. И даже в этом случае Крид будет прав. Потому что ему самому никакого выбора не оставили. Он ведь тоже не выбирал, кому принадлежать. Почему же выбор должен быть у Кирэна?       В эту ночь солдаты не приносят мешка для ограничения дыхания. И не тащат Кирэна к воде. Они приходят с рыжим леруанцем Плинием, который гаденько ухмыляется, оглядывая неловко прикорнувшего в полусидячем положении, чуть в стороне от всех остальных, у отдельного костра, Кирэна. Солдаты переговариваются друг с другом, бросая липкие взгляды на хайдека. И весь ужас в том, что Кирэн понимает каждое их слово.       — Ты уверен, что попка у него уже разработанная?       — Да за девять лет сожительства с Кридом там наверно ветер гуляет как по пещере Айкиду. Теперь-то Крид его трахать больше не будет, так что почему бы не попользоваться? — самозабвенно рассказывает Плиний и обращается к Кирэну на хайдекском языке: — Ты ведь не думал, что, объявляя себя пассивным гомиком, ты не нарвешься на горячие ласки настоящих мужчин? Что ты там обещал мне в глотку засунуть? Я тебе сейчас это самое засуну в зад. И мои товарищи не оставят тебя без внимания.       Кирэна как будто холодной водой окатывают. Он так ни разу и не смог дать Энкису взять себя сзади, хотя Энкис однажды попросил. Тогда, на озере, ночью, под звездами. Кирэн так ни разу и не смог признаться любимому, что боится быть снизу. Он честно собирался, неоднократно, потому что хотел сделать Энкису приятное, хотел показать, что позиция в сексе не имеет для него значения, но так ни разу и не решился. Останавливался в последний момент. Тогда он соврал Плинию для того, чтобы поднять статус Энкиса в глазах его бывших товарищей. Если уж для леруанцев так важна роль верхнего, пусть думают, что сверху Гевелий Крид. Так он решил тогда, а аукнулось только теперь.       — Ты сам разденешься или дальше пойдешь голышом, когда мы порвем твои лохмотья? — деловито осведомляется Плиний и дергает Кирэна за воротник рубашки.       Кирэн пересчитывает солдат: семь человек плюс Плиний. Все вооружены. Он сам с пустыми руками. Драка закончится для него плачевно. И помощи ждать неоткуда. Хайдеки не восстанут и не помогут. Потому что здесь их семьи, родные и близкие, они все в заложниках у леруанцев. А у Кирэна самое слабое место — раненый сын, которого по непонятной причине пока не выкидывают из обоза полкового медика. Бывший вождь не шевелится, как будто попытка слиться с пейзажем у человека может быть столь же удачной, как у палочника. Плиний наклоняется и дергает Кирэна за рубашку, с треском разрывая до пупка. И Кирэн в глухом отчаянии произносит то имя, на которое не имеет права надеяться, но ничего другого ему уже не остается.       - Гевелий Крид знает о том, что вы собираетесь сделать?       И солдаты, не сговариваясь, ржут, царапая нервы Кирэна ржавыми гвоздями.       — Ты кем себя возомнил, вонючий хайдек? Ты знаешь, кто такой Гевелий Эниций Крид? У него таких рабов, как ты, десятки тысяч. Ему принадлежит чуть ли ни половина Империи. Он почетный пожизненный сенатор и двоюродный брат императора. Кто ты такой, червяк, чтобы произносить вслух его имя?       Кирэн вздрагивает, но повторяет тверже:       — Он знает, что вы собираетесь со мной сделать?       — Что, парни, обрадуем его? — Плиний поворачивается к солдатам и потом снова к Кирэну: — Никто из хайдеков ему не нужен, и ты в том числе. Он уезжает завтра утром в свои поместья. Вас доведут до границы и продадут с молотка на невольничьем рынке. Тебя отправят на каменоломни. Твоих детей, если повезет, в гладиаторы. Гевелий Крид забирает только свою дочь от твоей жены. О тебе он уже забыл. Так что скидывай штанцы и порадуй публику. Скоро тебе часто придется радовать надзирателей с крепкими членами, хозяева-то тобой побрезгуют.       Кирэн не шевелится. Будучи асом в активной позиции, он не умеет себя предлагать в качестве нижнего. Он понимает, что шансов у него никаких, и в такой ситуации нужно максимально расслабиться, чтобы ему не порвали сфинктер, но он не знает, как это делается. Его мучителям надоедает с ним возиться, его снова бьют по поломанным ребрам. И Кирэн готов уже отдать полжизни, чтобы не били постоянно именно туда, где уже вздулся огромный фиолетовый кровоподтек, к которому больно даже прикасаться, а слева в кожу упирается болезненный бугорок — сломанное ребро. Он хрипит и выворачивается, хороня больное место от садистов. Получается, сам поворачивается задом. Штаны не снимают, их также рвут. А потом тело Кирэна пронзает такая острая боль, как будто ему не член присунули, а раскаленную кочергу. Он пытается кричать, но рот затыкают куском вонючей ткани. Кирэн оборачивается: да, это не член. Ему суют в зад что-то твердое и шершавое, похожее на глиняную бутылку.       — Это чтобы ты помягче и пошире был, — глумится Плиний.       От острой боли и от удушья Кирэн на мгновение обмякает, теряя сознание. Когда он приходит в себя, то слышит голос, в реальность которого не верит. Между ягодицами сыро и липко от крови.       — Тут кто-то, кажется, не понял, что я буду наказывать за порчу рабов удержанием из жалованья? — нудно выговаривает высокочтимый Крид солдатам. — Развлеклись и хватит. Если кто-то из рабов не дойдет до границы, то будете возмещать весь ущерб из своего кармана. И служить продолжите на дальних рубежах. А ты, друг Плиний, — голос Гевелия сочится ядом, — уже показал своим новым друзьям воинские знаки? Рассказал, как дал воинскую присягу вождю хайдеков? А что так? Иди-ка ты, друг Плиний, подумай, что скажет верховный суд на твою измену Императору.       Солдаты уходят. А Крид остается. Боль во всем теле у Кирэна такая острая, что он не шевелится и плохо понимает происходящее. Он чувствует спиной, как Крид стоит и смотрит на него, не подходя и не наклоняясь. И Кирэн закрывает глаза, желая только одного, чтобы Гевелий прикоснулся к нему, чтобы показал, что ему не противно видеть бывшего вождя в таком жалком виде. Но Крид не прикасается. И не наклоняется. Он разворачивается и уходит.       Помогает Кирэну неизвестно откуда вылепившийся Кродак. Старик укрывает вождя чем-то мягким и уютным сверху, а потом, ласково бормоча и успокаивая, прикасается к порванному заднему проходу, осторожно отмывает кровь.       — Потерпи, мой принц, я посмотрю, что тут у тебя. Небольшой разрыв. Сильно порвать не успели, вовремя этих тварей шуганули. Это само заживет. Зашивать не нужно. Но клизму тебе придется поставить, иначе ты не сможешь есть и потребности свои справлять.       Кродак обрабатывает рану каким-то не слишком жгучим лекарством, похоже, не своим бальзамом, что-то ему дали из запасов полковой аптеки, потом накрывает Кирэна целиком мягким одеялом и помогает отползти в сторону, в стог душистого сена. Там заворачивает и баюкает своего принца, укладывая его голову себе на колени.       — Кродак, не уходи больше, — шепчет Кирэн. — Один ты у меня остался.       — Не один, — ласково отвечает Кродак, — не один, мой мальчик. Спи, давай. Я не уйду.       Утром над едва пробудившимся Кирэном нависает небритый и свирепый легат Туллий:       — Кто это с тобой сделал?!       Кирэн почему-то вспоминает, как покрывал своих недостойных товарищей преданный Энкис и получил за это жесткую порку. Кирэн никого не хочет покрывать, но он просто не знает всех солдат.       — Тебя зовут Кродак? — спрашивает Туллий у старика. — Позаботься о нем. Лекарства какие угодно можешь брать.       Кродак плохо понимает леруанский язык, до сих пор. И Кирэн переводит сказанное легатом.       — Ты знаешь наш язык? — новый вопрос от Туллия Кирэну.       — Да, в совершенстве, — безучастно отвечает Кирэн.       — Тогда слушай сюда. Ты будешь ночевать рядом с моей палаткой, с моей круглосуточной охраной. Тебе велено дойти до границы живым. Если на тебя начнут нападать, приходишь и докладываешь мне. Незамедлительно. Даже если я чем-то занят. Понял?       — Многих наших мужчин по ночам преследуют, — подает голос Кирэн.       — Хорошо, я тебя понял, — кивает Туллий.       Такого разноса в частной армии Крида никогда не было ни до, ни после этого ночного происшествия. До самой границы объявляется сухой закон. Но Кирэну от этого не легче. Потому что Плиний не соврал. Гевелий Крид действительно уехал, забрав только своего ребенка. Никаких напутствий и пожеланий никому из хайдеков он не оставил. Просто исчез. А колонна пленников продолжает путь на юг, как говорят солдаты, на рынок невольников.