Too Far Away

Я хочу тебя крепко обнять, А когда отпущу - не спиться. Безмятежная стала кровать. Безголосыми стали птицы.

*** Когда ты вдруг обнаруживаешь, что у тебя есть какая-то тайна, особенно, если она в какой-то мере постыдная, то сначала переживаешь, боясь, что кто-то ее узнает, и тогда тебе останется только сгореть со стыда. Потом ты привыкаешь к ней, учишься скрывать ее более досконально, смиряешься, и все возвращается на круги своя. Ты живешь дальше, иногда вспоминая о том, что есть вещи, о которых лучше никогда не знать окружающим тебя людям. Иногда эти люди приближаются вплотную к твоей тайне, и ты начинаешь изрядно нервничать и прикладываешь еще больше усилий, чтобы лучше скрыть то, что уже и так похоронено достаточно глубоко. И когда после всех этих усилий все оказывается напрасным, когда кто-то другой делает то, что ты считал совершенно неприемлемым, отбирает у тебя то, что ты считал чем-то особенным — внутри тебя обязательно что-то ломается. Обычно это довольно больно. Хотя бы потому, что к такому никогда нельзя быть готовым. Донхэ можно назвать сокровищем их группы. Не потому что красив, с легким характером, да еще и талантлив. Просто Хэ делает их мир немного ярче, не теряет своего светлого взгляда несмотря ни на что. Одним своим вниманием к человеку он может отогреть чужое сердце, залечить душевные раны, заставить искренне улыбнуться. Уже давно Хек отдал ему свое сердце, уже давно не видит никого кроме этого великовозрастного ребенка с щенячьими глазами проникающими прямо в душу. Потому что именно Донхэ для него его собственная Герда, что смогла дотянутся до него, достучаться, поделиться частичкой такого необходимого каждому человеку душевного тепла. Хекдже и рад бы узнать, как можно жить без младшего, но кажется, для него такого варианта вообще не существует. Он столько раз пытался остановиться, что просто перестал считать неудачные попытки. Донхэ слишком близко к нему. Они словно срослись вместе. Спустя столько лет сон на одной кровати в отеле, и не только, давно уже не является чем-то особенным, как и дележка одеждой, обувью и даже бельем. Хек не может без тепла Донхэ, последний не может даже без его запаха. Вот только мотивы у них совершенно разные, ведь Хекдже сходит по младшему с ума, а тот просто не любит быть один, ему важно ощущать присутствие кого-то родного под боком. Он думал, что Итык будет рвать и метать. Хэ для лидера почти то же, что и для самого Хека. Бесценный. Да он бы сам себя закопал, если бы мог. Чонсу был зол, но во всем его облике читалась беспросветная усталость и обреченность. Да и смысл вкатывать в асфальт того, кто сам себя уже мысленно расчленил раз сто. Старшего лишь интересовал вопрос "почему?", на который у Ынхека ответа не было. Приличного ответа. Без рассказов о том, что он Донхэ давненько любит отнюдь не как друга или младшего брата. Как можно глядя Чонсу в глаза сказать, что у него просто сорвало крышу от того, что кто-то (мужского пола) вот так запросто мог целовать Хэ, а тот так же запросто мог отвечать на поцелуй. Как можно признаться, что просто не смог совладать с собой, когда, глядя на макнэ и Хэ, вспоминал сколько раз он запрещал себе даже мысль о том, чтобы вот так поцеловать Донхэ, дотронуться до него с такими похабными мыслями. Все его усилия не стоили и гроша. В то время, пока он раз за разом сжирал себя заживо только за то, что не мог обнять Хэ без мысли о самом невинном поцелуе, Донхэ не посчитал зазорным запросто, на зло, поцеловаться с Кюхеном. Все, что с таким трудом старался защитить Хекдже, рухнуло в одно мгновение. И разрушил все это тот, ради которого все и выстраивалось. Хек пытался защитить Донхэ от себя, но оказалось, что того надо было защищать от него самого. Он стоял и просто смотрел на Чонсу, не в силах дать честный ответ. — Он не виноват, я сам его спровоцировал, Чонсу-хен. Тихий голос Хэ резанул по еще бушевавшим эмоциям, заставил моментально развернуться к другу. Донхэ улыбался, и от этой улыбки становилось не по себе, потому что в глазах парня плескался лед презрения. Собранное им из кусочков когда-то давно сердце Хекдже снова разваливалось на части, кровоточа, заставляя мысленно скулить, словно собака, которую больше не любит хозяин. И Хек был готов скулить в голос, подползти к ногам, ластиться и вылизывать руки, вымаливая прощения, да только Донхэ это было нахер не нужно. Это читалось в его глазах. — И что теперь, Хэ? Это не отменяет того факта, что у тебя разбито лицо. Хэ не смотрел на Чонсу, он смотрел только на него и улыбался улыбкой в минус пятьдесят по Цельсию. — Не преувеличивай. Несколько ссадин, да разбитая губа. Заживет. Я уже давно простил Хека. Нихера подобного. Он мог обмануть кого угодно, но только не его. Простил? Да его презрение просто физически ощутимо. — Ты слишком легко ко всему относишься, — Итык устал, это сквозит во всем. В речи, взгляде, позе. Но не может не заступиться за своего любимца. — Нельзя так, Хэ. — Все в порядке. Не переживай, мы сами разберемся. Смогут ли? Хеку кажется, что нет. И самое страшное в том, что он точно знает — без Донхэ он сдохнет, его смерть будет медленной и мучительной, а Донхэ будет за этим наблюдать с такой же милой и одновременно жестокой улыбкой. Лучше бы ему сейчас действительно упасть перед Хэ на колени, но он почему-то только кивает на слова друга. *** Весна начинается, мягко говоря, погано... Кюхен бьется затылком о холодную кафельную стенку, упрямо сжимает веки до цветных пятен перед глазам, зубы до скрежета и старается не проронить ни звука. Почему это снова началось он и сам не в курсе (возможно действительно существует это весеннее обострение), но к врачу идти не хочется — сразу прознают родители, агентство, одногруппники. А ему и так от всего тошно. Нахлебался всего этого уже сполна еще несколько лет назад. Болезненный спазм заставляет тихо заскулить и свернуться калачиком прямо посреди ванной. Припасенных "на всякий случай" таблеток хватит еще надолго, но до них бы добраться (носить с собой слишком палевно). В этот раз повезло, но теперь бы не сдохнуть, пока эта дрянь подействует. Слезы катятся сами по себе, отнюдь не помогая выровнять к чертям сорванное дыхание. Еще один спазм, и он давится воздухом, не в силах ни вдохнуть, ни выдохнуть. Время останавливается, а когда начинает идти, Кю открывает глаза и видит перепуганного сонного Донхэ. Хочется сказать, что все хорошо. Ну, или будет хорошо, но Чо просто не успевает — глупая Рыбина со всех ног бежит звать на помощь. От этого становится еще паршивее, и новый спазм уже не кажется столько убийственным. Итык поджимает губы и смотрит по-отечески обвиняющее. Чо почти стыдно, но гордость важнее. Даже если благодаря этой гордости он сейчас валяется на холодном полу, скрючившись от боли, и являет собой очень жалкое зрелище. Чонсу молча становится на колени и пытается поднять мало соображающего макнэ. Тот бы и рад помочь, но очередной приступ загоняет сознание куда-то вглубь. Оба парня заваливаются снова на пол. Донхэ чертыхается и пытается поставить на ноги хотя бы Итыка. Ограниченное пространство ванной не дает им всем и шанса. — Какого хуя тут происходит? — сонный голос Енуна бьет по нервам, и Кюхен мысленно скулит. — Блять, снова, да? Да отойдите вы, мать вашу. Кю еще не забыл то ощущение беспомощности, когда оказываешься в руках Енуна. Сейчас это уже перебор. Нужно собраться и... Канин сильный, теплый и, кажется, очень злой. А макнэ снова чувствует себя героиней дешевого фильма, и от этого хочется сдохнуть даже больше, чем от боли. Но он просто кивает, когда старший спрашивает про таблетки, и вяло передвигает ногами, пока тот тащит его в комнату. На кровати ничуть не лучше, чем на полу. Правда, кажется, лекарство начинает действовать, поэтому в голове мелькает мысль, что он еще молодой и можно еще немножко пожить. До следующего приступа, которого, как он надеется, не будет еще очень долго. — Я словно в две тысячи седьмой вернулся. "Да, я тоже", ответ крутится на языке. Но говорить пока совершенно не хочется и не можется. — Ты все так же держишься особняком, никто не знает, как к тебе подступиться и ты все так же лучше сдохнешь, чем позовешь на помощь. Одно дело, когда ты проводишь параллели сам, другое, когда все это дерьмо, творящееся у тебя в голове, озвучивает кто-то другой. Эй, это больно, между прочим. Кюхен всхлипывает, Енун убирает со лба прилипшие мокрые волосы, и младшего почти подбрасывает от тепла его пальцев. Как так вышло, что против Канина вдруг исчез антидот? Был и вдруг не стало. Ничего не делая этот мужчина умудряется в который раз пробить тщательно выстроенную защиту. Становится вдруг очень жаль себя. Именно сейчас он чувствует себя одиноким, разбитым, стоящим на краю жизни. Футболка противно прилипла к телу, непослушными пальцами парень пытается хоть немного ее от себя отодрать, но получается лишь совершать какие-то нелепые движения. Боль начинает отступать, принося вместо себя озноб и опустошение. — Не дергайся, сейчас все сделаю. И снова Чо оглушает от касаний Енуна. Они осторожные, но при этом уверенные. Без футболки становится еще хуже, и Кюхена уже почти подбрасывает на кровати. — Сейчас, сейчас. Сухая чистая футболка приносит мимолетное облегчение. До тех пор, пока старший не укутывает его в одеяло и не садится рядом, прижимая к себе. Хочется сбежать подальше, но Кю хватает только на то, чтобы обессиленно закрыть глаза и попытаться убедить себя, что все уже позади, а еще заметить наконец, что это не его комната. Итык приходит, кажется, спустя вечность. Приносит чай и что-то похожее на суп, младшему лень разбираться. Он покорно съедает то, что ему дают и слушает разговоры Канина и Итыка о том, что теперь делать. Донхэ, судя по всему, отправили спать. Чонсу смотрит все так же осуждающее, но совсем без злости. Почему-то на это не все равно. На душе становится легче. Убедившись, что приступ миновал, лидер уходит, а они с Енуном так и толкутся до раннего утра на одной постели. Молча. Пока Кю, наконец, не вырубается. Утром никто из участников ночного происшествия ничего не говорит об этом. Только Хэ прячет глаза, а Канин словно невзначай постоянно оказывается рядом с макнэ. Это нервирует того и одновременно радует, потому что, что бы не произошло, никто своих не бросит и не отвернется. Основа все та же. Просто слегка подпортилась обертка. Чувствовать незримую поддержку в жизненно важных вещах — восхитительно и больно одновременно. Это нельзя игнорировать, просто не получается. И Чо упивается этим, радуясь, что это все до сих пор возможно, несмотря ни на что.