Too Far Away

в этой жизни я расстраивал гитары, но побольше я расстраивал людей. мне, признаться, лучше с перегаром прятаться от собственных теней.

*** Настроение Енуна не улучшается ни на йоту уже долгое время. Он проклинает то мгновение, когда согласился поехать тогда за Кюхеном, потому что он до сих пор не знает, как реагировать на слова Сокчхона, и от этого бесится еще сильнее. Весь тот концерт он старательно изображает, что счастливее него нет никого на свете, но не может не коситься на макнэ, да еще и за Рыбными приглядывать надо. Но те хотя бы относительно здоровы, а вот с Чо теперь нельзя спускать глаз. Какого он сам, лично для себя, стал нянькой этого несносного парня, Канин и сам не в курсе, но даже подсознательно следил за каждым движением того, особенно на сцене. Как-то так оказывается, что на обратном пути они снова сидят рядом, но разговор они даже и не пытаются завязать. Поспать всяко лучше, чем напрягаться и пытаться найти общие темы. А потом всю следующую неделю Канин вообще старается держаться подальше от мелкого, уговорив себя, что так точно попустит. А сканировать его состояние можно и на расстоянии, тем более рядом с тем постоянно крутится Донхэ. Пушистый зверек писец как всегда приходит откуда не ждали. Вернувшись из спортзала Енун впервые за несколько месяцев слышит крики Итыка. И лидерское "я убью его" ничего хорошего не сулит. Звуки борьбы и приглушенный взволнованный голос Донхэ тоже. Плюнув на еще не снятую обувь и кинув сумку на пол, Ким спешит в зал, дабы быстрее врубиться в происходящее. И похоже, вовремя. Он ловит пытающегося пройти мимо него Чонсу, испытывающе смотрит на перепуганного Донхэ и непривычно растрепанного Хичоля. — Что за шум, а драки нет? — Будет тебе сейчас и драка, и убийство и поминки сразу, — шипит злющий Чонсу. — Ты вовремя, — в один голос, дружненько так, выдают Донхэ и Хи. Лидер пытается вырваться, и Енуну приходится аккуратно толкнуть того на диван. Раньше бы у него это получилось с бóльшим трудом, но сейчас Итык явно не в самой прекрасной форме. В голове автоматом создается пометка "последить за состоянием Чонсу". — Так что произошло? — Этот мелкий пиздюк устроил драку в ресторане, где отдыхал. Слава богу, что начальство заведения позвонило сначала нам, а не прессе или в полицию, — Итык вовсю жестикулирует, и Канин думает, что уже давно не видел у того столько эмоций сразу. — Я убью его собственными руками. — Кюхен не устраивает драки, — тихо кидает Донхэ, и Хичоль в который раз задумчиво кивает в знак согласия с тем. За макнэ действительно никогда не замечалось тяги к мордобою. Он больше любил унизить морально, вгонять слова в сознание оппонента, как щепки под ногти. Размеренно, спокойно, точно, со знанием дела. — Донхэ прав, — наконец соглашается Канин. — Никто никого убивать не будет. Вы все сидите дома. Хичоль-хен, расслабь как-то Чонсу. А я поехал забирать Кю. Дорога проходит вся на нервах. Енун действительно не может понять, что же произошло этим вечером. Что такое случилось у Кю, что он попал в такую ситуацию? Действительно не верилось, что Кюхен может что-то решать кулаками. Да он даже элементарный блок поставить не может. И не потому что не умеет — он ходил на боевые искусства и даже получил пару поясов — а потому что ему обычно в голову не приходит, что кто-то додумается решать с ним что-то при помощи насилия. Он просто скорее всего пропустит тот момент, когда надо бы не прощелкать удар. И уж тем более этот парень никакими путями не придет к мысли самому избить человека — силы-то хватит, желания нет. Кюхен рационален (спонтанный каминг-аут исключение), последователен и умен. Главное, сейчас почаще об этом напоминать себе, подумалось Канину, когда он наконец приехал в заведение и вип-комнате увидел макнэ с содранной кожей на костяшках рук. Ранки уже взялись корочками, и каждый раз, когда Кю сжимал кулаки, шипел от неприятных ощущений. Енун стоял памятником самому себе и не верил собственным глазам. Кюхен действительно влез в драку, и судя по краткому рассказу администратора, сам же ее и начал. Кюхен не поднимал голову и смотрел в пол. Сидел он широко расставив ноги и упирался в них локтями. — Кюхен-а. При звуке голоса младший дернулся, но голову не поднял. У Енуна почему-то защемило сердце. Таким опустошенным он Кю уже давно не видел, да и не хотел, если честно. — Я уже оплатил ущерб заведению, — таким голосом сообщают о смерти любимого человека, а не о такой фигне, подумалось Киму. Все в Кюхене сейчас говорило о том, что тот словно бомба замедленного действия, и вот сейчас она может рвануть. Енун осторожно сглотнул фантомный комок, так не вовремя ставший поперек горла, и решил, что лучше не делать резких движений и сто раз думать, что говоришь. — Я в курсе. Да хер с ним, с этим ущербом. Ты сам-то как? Он старался говорить как можно спокойней, и желательно почти без излишних эмоций, только легкое участие должно скользить в голосе. Как же хорошо, что Итык остался дома. Две замедленные бомбы в одном помещении по-любому бы взорвались, и к монахам не ходи. Старший очень жалел, что не обладает достаточной дипломатичностью. Сюда бы сейчас Донхи, тот бы точно знал, что сказать и как разрешить ситуацию. Кюхен все же поднял голову и не мигая уставился на Канина. — Вообще хреново, но в принципе неплохо. Можно немного выдохнуть — Кю все еще говорил с ним. — Значит, пошли отсюда, — кивнул больше сам себе Ким. Кю тоже кивнул и медленно встал. Очень хотелось нормально осмотреть руки макнэ, но пока он еще не решался перейти к активным действиям. На выходе Енуну пришлось остановиться и перекинуться еще раз парочкой слов с администратором. А после они медленно пошли к машине. Кюхен молча сел в машину, пристегнулся и отвернулся к окну. Тишина давила, но Канин тоже молчал. Еще предстояло выяснить, что произошло, поэтому прежде всего старший порулил к ближайшей аптеке. Попросив Кю подождать, бегом бросился купить все необходимое. Закупившись и закинув пакет на заднее сиденье, он снова молча начал управлять авто, думая, куда можно было бы сейчас поехать, кроме как в общагу. На дворе весна, цветет сакура, воздух пропитан романтикой, а они бултыхаются в каких-то стремных проблемах, вообще не замечая смену времен года. Парк наверное подойдет, хотя от сакуры как раз надо держаться подальше — там можно встретить людей и поздно ночью. Когда они останавливаются, тишина начинает давить еще больше. Как начать разговор, Енун не представляет. Он смотрит на профиль Кюхена и не может даже открыть рот. Решив, что долго так все равно продолжаться не может, он думает, что нужно хотя бы использовать то, что купил, поэтому тянется к пакету из аптеки. А потом молча, не спрашивая разрешения (потому что Кю его не даст) берет макнэ за руку и пытается рассмотреть масштаб повреждений, тот дергается, словно его током ударили и смотрит на него во все глаза. — Не дергайся, — ворчит Канин, пытаясь хоть что-то увидеть при хреновом освещении. — И так нифига не видно, а свет в салоне включать небезопасно, сам знаешь. Да прекрати же ты вырываться. Енун нажимает на кисть чуть сильнее, чем нужно, и макнэ шипит рассерженным котом. — Ну вот, сам себе больнее делаешь. Раны надо обработать. — Не надо мне ничего. — Ой какие мы самостоятельные. Поверь, твоя независимость не сильно пострадает от моей небольшой помощи. Кюхен фыркает и смотрит-смотрит своими черными злыми глазищами. Кажется, еще немного и цапнет за руку, чтобы неповадно было. Канину плевать, а потому он нашаривает баночку с дезинфицирующим средством и начинает тихо обрабатывать ранки. Макнэ, кажется смиряется и отворачивается к окну, делая вид, что ему все равно, да только слегка вспотевшие ладони выдают его состояние. Когда Енун заканчивает, младший неопределенно ведет плечом и застывает на несколько минут. — Лекции на тему, какой я мудак, будут? — лениво тянет Кю. Он хороший актер, но Ким помнит про ладони. — Неа, — так же спокойно и равнодушно тянет старший. — Кому-кому, а уж точно не мне тебя судить. — Почему тогда не едем домой? — Потому что еще рано. Там Чонсу в прединфарктном состоянии. Отвык, знаешь ли, за два года от таких ситуаций. — А ты, можно подумать, каждый день их видишь. Пробить защиту Кю всегда очень сложно. — Не дай бог. Но я точно знаю, что ты не из тех людей, которые начинают драку просто из прихоти. Таким как ты нужна веская причина. Даже в темноте видно, как Кю поджимает губы, а после молчит, зараза такая. Енун умеет ждать, если очень надо, а потому старается не психовать из-за упертости младшего, и откидывается на сиденье, морально готовясь сидеть в тишине и ждать, пока тот не выдержит. Так и происходит. — Почему ты тогда притащил меня к себе в комнату? — спрашивает Кюхен вечность спустя. Не ожидавший такого вопроса, Енун теряется. — Когда? — Когда, ну, знаешь, — мнется Чо. — Когда приступ был. Вообще-то сейчас надо бы поговорить совсем не об этом, но Канин рад, что Кю вообще о чем-то говорит. — Не знаю. По инерции наверное. Куда ноги несли, туда и притащил, — пожал плечами старший. Кюхен резко поворачивается и впивается в него внимательным взглядом. — И что ты на моем лице хочешь увидеть? — Намеки на правду или ложь. Енун внутренне взрывается. Какого черта ему тут допрос устраивают? — И с хера ли мне врать? Макнэ кривится и чуть ли не дует щеки. — А с того, что вы все меня почти боитесь с того момента, когда я про ориентацию свою сказал, — с явной обидой в голосе выдает сие невыносимое создание. — Так с какого перепуга ты вдруг гея к себе в кроватку уложил, да еще и позаботиться решил? Кюхену бы сейчас врезать под первое число, да так, чтобы на всю жизнь запомнил, но злость пока удается загнать подальше. — Я, знаешь ли, в свою кроватку притащил одногруппника и макнэ, а не гея, — отбивает подачу Канин, замечая, как Кю тут же слегка сдувается. — И сидел я тоже не с геем, но судя по сегодняшним вопросам, этот одногруппник тот еще пидарас и неблагодарная сволочь. — А эта неблагодарная сволочь не просила, чтобы с ней сидели. — Ну да, она предпочла бы сдохнуть на полу ванной, такая вся гордая и нетрадиционной ориентации. Да, Кю? Кюхен открывает рот, чтобы что-то сказать, но не издает ни звука. Зато начинает ломиться из машины. Хорошо, что Ким предусмотрел этот вариант и заблокировал двери заранее. — И куда ты ломишься, как лось через тайгу? — меланхолично шпыняет он истерящего донсена. — Не твое дело. Открой двери. — Ага, бегу и падаю. Насмотревшись на цирк в лице одного клоуна, Енун дергает Кю за воротник свитера на себя и немножко встряхивает. — Угомонись уже. Давай по существу говори свои претензии. Кюхен на несколько секунд замирает, а потом открывает рот, и на Канина выливается куча информации о том, какие все они козлы (и он в том числе), не приняли его ориентацию, жахались, как от прокаженного, а у мелкого между прочим, ой как неожиданно, чувства тоже есть, и ему обидно, ну и дальше по тексту. Сидеть молча и при этом не фейспалмить у Енуна получалось с трудом. Мотивировало то, что он сам захотел залезть макнэ в душу. Вот и "наслаждался" теперь результатами. Когда словесный поток наконец почти иссякает, Канин наклоняется поближе, делает лицо посерьезнее, кладет руку на бедро Чо и доверительно заглядывает парню в глаза. Тот, не ожидая подобного, затыкается и во все глаза смотрит на него. — Ладно, я понял. Так и быть, признаюсь, — стараясь не прерывать зрительный контакт, мужчина проводит рукой чуть выше по бедру. — Я тебя к себе в кровать притащил, потому что ты мне нравишься, ну в этом самом смысле. Как парень, я имею в виду. Глаза донсена превращаются в блюдца, а пальцы вцепляются в руку, что все еще находится на бедре. Кажется, что еще немного, и он снова начнет ломиться из машины. — Я...я... Слов у Кюхена не находится, но заикается он мило. — Ну как? — проникновенным голосом спрашивает Енун. — Что, как? — еле выдавливает из себя Чо. — Как ты себя чувствуешь, неожиданно превратившись для меня из одногруппника в сексуальный объект? — Что? Мелкий явно пока не просекает фишку. Канин убирает руку с оторопевшей тушки. — Это то, как наверняка чувствовали себя хоть несколько ребят из нашего дружного коллектива. Лично мне почти по-барабану было, но руку даю на отсечение, что подсознательно кто-то почувствовал себя, так сказать, желанным, там, где раньше ничего подобного с ним не происходило. Ты своим признанием разрушил зону комфорта далеко не одного человека и теперь удивляешься, что всем понадобилось время, чтобы привыкнуть к новым условиям? — Да какие такие сексуальные объекты? — взрывается возмущением Кю. — Да кому вы... — Надо? Ну, по факту, мы тебе нафиг не сдались, если за столько лет не подкатил, да и потом не пытался. Но ведь ты тоже не особо размышлял, когда без подготовки ляпал про ориентацию. Кюхен закусывает нижнюю губу и отводит взгляд. — Эй, я не отрицаю, что наверняка и гомофобские мыслишки у многих проскакивали, но сомневаюсь, что тебя всерьез кто-то ненавидит за то, что тебе члены нравятся. Все мы не без греха. И ты тоже. Так что не строй из себя оскорбленную невинность. — Я и не строю. — Угу. Конечно. Все пидарасы, а я — Д'Артаньян. Знаем, проходили. Кюхен, кажется, совсем сдувается, и весь его воинственный запал пропадает. Енун знает, что на самом деле объяснение он выбрал не очень убедительное, но с другой стороны, доля истины в этом была, а углубляться в дебри психологии было бы слишком, особенно для того, кто в ней нифига не смыслит. — Так что произошло-то сегодня, что ты решил попрактиковаться в мордобое? — Ничего, — бурчит обиженный засранец. — Прости, но позволю себе тебе не поверить. — Да что ты прицепился ко мне? — вдруг начинает психовать Кюхен, и Канин замечает, что щеки того вроде покраснели. — Просто забудь, ок? Дурацкая догадка врывается в мысли и совсем не нравится старшему. — Кюхен-а, к тебе кто-то приставал? Да? Так мы сейчас вернемся, найдем мудака и я добавлю ему сверху. Чо в который раз за вечер застывает, глупо приоткрыв рот. А после снова отворачивается к окну. Эти игры уже слегка подзаебали Канина, но он мысленно уговаривает себя потерпеть. — Никто ко мне не приставал, — кажется, сдается младший. — Просто один козел из подтанцовки заявил, нагло смотря мне в глаза, что я свои роли...кхм, насосал. — Бля, — единственное, что может сейчас выдать Ким. — А я так устал пахать, как папа Карло. А тут он со своим ядом. Не представляешь, как обидно. — Представляю, — мрачно бурчит Енун. За младшего становится жутко обидно, руки сами сжимаются в кулаки. Кюхен пашет как проклятый, забивая на и так хреновое здоровье. И уж точно ему роли не за красивые глазки предлагают. Найти бы того умника и зубы выбить. — Эй, макнэ, — Енун дергает сгорбившееся тело на себя и неловко обнимает Кю. — Ну и чего ты в драку полез? Надо было просто предложить ему сосать лучше, чем ты. Шутку Кюхен не оценивает, сердито пыхтит и пытается вырваться из медвежьего захвата. — Ну ладно-ладно, может шутка и не смешная, — сдается старший, но объятия не ослабляет. — А хочешь, я ему ноги переломаю? Да хоть все конечности? А если челюсть сломать, то он точно еще месяц будет только пюрешку из трубочки сосать. Заодно попробует достичь твоего уровня. — Тебя посадят, — фыркает Чо и, кажется, хихикает. — А я еще раз в армию схожу, — брякает Енун. — Знаешь, там, по сравнению с нашей айдольской жизнью, просто рай. — Не надо ничего никому ломать. Я ему нос разбил и губу. — Молодец какой. Полностью одобряю. — Эй, может все же отпустишь меня? Мне в бедро ручник упирается. Енун хочет еще раз поиграть на нервах донсена и пошутить, что это не ручник (уж очень милая реакция у парня была, когда он в чувствах ему признавался), но вовремя одергивает себя, понимая, что это уже за рамками. — Неа, я слегка замерз, ты теплый и очень виноватый перед хенами. Особенно перед Хинимом, на долю которого выпала незавидная участь успокаивать нервишки Чонсу. — Чонсу был очень зол? — Он был неебически зол и уже планировал твои поминки. — Спасибо, — почти неслышно. — За поминки? — За то, что приехал. Ну... и за все остальное тоже, — Енун чувствует смущение в голосе парня, а еще, что и сам смущен. — Домой поехали, а то сидим тут черти сколько. Уже дома, лежа на кровати он с какой-то обреченностью думает о том, что начал увязать в проблемах макнэ, причем по собственной воле. Почему-то в голову приходит мысль, что ничем хорошим для них такое сближение не закончится. И Енун сам искренне удивляется такому умозаключению, ведь что может случится между двумя одногруппниками, один из которых гей, а второй натурал? "Кюхен может влюбиться" — мелькает в голове, но Енун отмахивается, справедливо считая, что макнэ умнее, и даже не допуская мысли о том, что это не единственный вариант того, что может вообще приключиться. И о том, почему у него вообще в голове такие мысли, он тоже совершенно не думает.