Too Far Away

И не хочу ни выяснять, ни изменять И ни вязать и ни развязывать узлы. Углы тупые можно и не огибать, Ведь после острых - это не углы.

*** — Больше никогда так не делай, — тихо, на грани слышимости говорит Енун. — Я больше не хочу этого видеть. Он конечно же врет. Нагло и безбожно. Потому вдруг стало кристально ясно, что хочет. И видеть, и слышать. Да только не в такой расстановке ролей. Наблюдать, как кто-то другой вытягивает из макнэ стоны, как из-за кого-то левого у него именно "такое" выражение лица...это... Канин запинается в собственных мыслях, пытаясь подобрать нужное слово. Неприятно. Наверное. А еще, оказывается, есть очень большая разница между тем, чтобы просто знать, что Кю другой ориентации, и видеть его с парнем, особенно в такой смущающей ситуации. Младший же о его размышлениях и желаниях не имеет ни малейшего понятия. Стоит, застыв соляным столбом. Скачет взглядом по всей кухне, не в силах остановить его на чем-то одном. Енун чувствует, неловкость и даже какой-то стыд, что витают сейчас в помещении. Кюхен отчаянно кусает губы (совсем не так, как несколько минут назад, утопая в наслаждении), словно хочет хоть как-то показать свое внутреннее состояние, будто Канину оно и так не очевидно. Старший устало трет переносицу и не может долго смотреть на лицо одногруппника. Ему кажется, что для Кюхена это было бы слишком напряжным. Накатывает какая-то апатия. Кажется, что все стало слишком сложным и простым одновременно. В голове один шум и твердая уверенность в том, что он "больше не хочет это видеть". — Я не хотел, чтобы так вышло. Голос Кю слишком отстраненный, словно парень вообще не в этом месте и говорит совсем о другом. Енун замечает, что пальцы младшего, вцепившиеся в ткань футболки, почти побелели от напряжения. Это заставляет снова внимательно вглядеться в лицо. И пусть на щеках нет того главного доказательства осенившей мысли, Канин все равно догадывается — Кюхен сгорает со стыда. Именно поэтому он не пытается защититься или как-то уйти от ситуации. Стыд нейтрализует все силы организма. Парня хватает лишь на то, чтобы хотя бы с достоинством просто стоять и выдавливать из себя несколько слов. Енун тяжело сглатывает, чувствуя несильный укол прямо в сердце. Хочется как-то уверить парня, что все не так уж и плохо, но он сам в курсе, что стыду не нужна внешняя оценка. Он внутри, со своими правилами и законами. Они могут быть совершенно нелогичными, но спорить с ними тяжело. Можно слегка уменьшить эффект, а после человек сам должен найти выход. Старшему интересно, связано ли это именно с тем, что у Чо другая ориентация. Он решает сильно не мудрствовать. — Кю, давай кое-что разъясним. В этой ситуации неважно, с парнем я тебя застал или с девушкой. Не, второе для моей психики было бы предпочтительнее, но что уж поделать. Я просто не хочу заставать на нашем общем диване никого, повторюсь, никого, занимающегося сексом. Ни тебя, ни кого-то другого из мемберов. Я понятно выразился? Кюхен, наконец, находит силы посмотреть на него и кивает. Пальцы все так же нервно сжаты. Кажется, надави еще немного, и сломаются, рассыпятся на сотни осколков. Канину не нравится такое состояние макнэ, даже больше, чем свое собственное, а оно сейчас приближается к отметке "жизнь дерьмо". Наверное было бы лучше не показывать, что он видит, насколько в данный момент уязвим парень (Кю может и не простить), но почему-то Енун идет против себя же. Он заставляет себя встать со стула и подойти к замершему в дверном проеме одногруппнику, а после аккуратно разгибает напряженные пальцы, один за другим, стараясь хоть немного их расслабить легкими нейтральными поглаживаниями. Кюхен удивленно смотрит сначала на него, а потом на свои руки, словно только сейчас понимая, насколько сильно вцепился в несчастную футболку. Щеки его начинают розоветь, и Канину это нравится, потому что лучше такая реакция, чем тот ступор, что был еще несколько секунд назад. Они стоят слишком близко, по крайней мере ему так кажется, но тем больше ощущение, что напряжение между ними осязаемо. И есть в этом что-то неправильное, не поддающееся объяснению. Хочется придвинуться еще немного ближе, но Ким одергивает себя. — Тебе лучше привести себя в порядок, скоро наши вернутся, — наверное он сказал что-то не то, потому что пальцы в его руках еле дернулись. — Я не думаю, что им стоит знать о чем-то. Все нормально, слышишь? Младший кивает и, кажется, немного расслабляется. По видимому, Енун угадал — Кюхен явно переживал о том, что о его позоре узнает кто-то еще, словно Канина и любовника было недостаточно. Кю аккуратно высвобождает свои руки из его ладоней и тихо выходит с кухни. Только сейчас, оставшись на кухне в одиночестве, Канин понимает, что чужие пальцы были очень холодными, и идет к плите, дабы заварить большую кружку чая для макнэ. *** Кюхен даже не может точно описать свое состояние. Он просто прокручивает в уме ту сцену и не может понять, как он докатился до того, что старший наблюдал, как какой-то левый парень делал макнэ его группы минет. Да, он слегка выпил после тяжелого трудового дня, но не настолько, чтобы додуматься привести любовника в общагу, да еще и не дойти до своей комнаты. И все же такое произошло. Кюхен вспоминает шокированное лицо Енуна, и жгучий стыд в который раз за последние полчаса затапливает его с головой, а после накатывает волна паники, смешанная с виной перед Канином. Почему он оказался таким понимающим? Кюхену было бы намного проще, если бы старший на него орал, ударил или смотрел с отвращением, но тот был предельно корректным и вообще вел себя адекватнее, чем сам Чо. Кюхен смотрит на свои пальцы, которые еще недавно держал в своих руках Канин, и не понимает, почему чужие касания казались настолько родными и успокаивающими. Он нервно и затравленно дергается, когда слышит тихий стук в дверь, а после в комнату заходит Енун с большой чашкой чая, травяного, судя по запаху. Кю не может даже посмотреть в строну старшего, не говоря уже о том, чтобы прямо взглянуть тому в глаза. Он кое-как еле слышно блеет "спасибо" и больше не может вымолвить ни слова. Ким понимающе треплет его по голове и уходит так же тихо, как и пришел. А ночью у Кю снова случается приступ. Таблетки в этот раз находятся быстрее, а вот согреть его страдающее тело некому. Кюхен эгоистично тащится в комнату Енуна и почти падает на него в темноте. Старший быстро понимает что к чему, затаскивает его к себе под одеяло и тихо незло матерится, пока Кю нагло пользуется его добротой и старается прижаться к источнику живого тепла как можно ближе. Он знает, что совершенно бессовестный, знает, что не имеет никакого морального права просить поддержки у Енуна и приходить к нему посреди ночи за помощью, когда только вот этим вечером так разочаровал его. А еще он знает, что мог бы пойти к любому другому мемберу, но почему-то пришел именно к Канину, внутренне ликуя, что старший его не прогнал, только недовольно ворчит и успокаивающе поглаживает по волосам, а еще грозится самолично свернуть ему шею. Кюхен почему-то так счастлив, что выворачивающая наизнанку боль отходит на второй план. Они снова не спят до самого утра, потому что от головной боли Кюхена тошнит и он только чудом сдерживается от того, чтобы не пойти пообщаться с фаянсовым другом. Енун снова приносит ему травяной чай, а те минуты, что Кю страдает без него, пока он готовит напиток, кажутся просто вечностью. Все же переживать такие гадские моменты в жизни лучше с кем-то. Он попользуется добротой Енуна еще совсем немного, ведь ничего страшного в этом нет. Можно, если совсем уж не злоупотреблять.