Донорно-акцепторное взаимодействие

Рик не находил себе места после того, что случилось этим утром… После того, что он устроил этим утром. В этот раз, кажется, он самого себя превзошёл в категории «чёртов неуравновешенный психопат», и сейчас совсем собой не гордился. Да какая нахрен разница, если от этого понимания легче ему не делалось? Всё так же стыдно и противно от того, что он — это он, а не кто-то другой, случайно попавшийся под скользящий ровный взор. Кто-то, кого можно высмеять, осудить и через пару мгновений забыть, а не вариться на протяжении часов и дней в соку собственных проглоченных переживаний. Очередная бессонная ночь за работой. Какая там?.. А, это тоже нахрен. Только проснувшегося Стэна приветствовал кофеиново-возбуждённый блуждающий взор, ну и… ну и известие о том, что Рику срочно, вот-прям-щас нужен человек. Стэн вяло и не очень вежливо послал напарника проспаться, ещё не осознав всей серьёзности его намерений, и Рика это оскорбило. Вообще, в слоящемся от недосыпа мозгу любой чих мог сдетонировать катастрофу, но лучше с этим справилось то пренебрежение, с каким отнеслись к его нуждам и воззваниям. Аккумулированная мощь негодования стряхнула Стэна на пол вместе с пледом. Оседлав напарника и потрясая за грудки в такт словам, Санчез уже не просил, а громко и нецензурно требовал, чтобы Стэн поднялся и жопу порвал, но привёл сюда добро- (или не совсем) -вольца. Когда терпение Стэна исчерпалось и стало понятно, что мирно разрешить проблему не получится, он одним ударом снёс Рика с себя. Пока тот, хватаясь за отчётливо скрипнувшие рёбра, хрипел в попытке вдохнуть, Стэн поднялся и напомнил, что Рик обязался ну очень расстараться, чтобы доказать необходимость человека-испытуемого. Не сказать, что перечисления всех видов взаимоотношений, связывавших Рика и мать Стэна, а также подробное описание моральных, физических и умственных качеств последнего могли послужить теми самыми аргументами — что Пайнс и пытался донести до напарника, снеся его телом тумбу с магнитофоном и один из столов. Наконец Рик схватил колбу и шприц. — Не веришь мне, сука! Да посрать, и без тебя справлюсь. Сам! Один! Ты мне нахер не нужен! Никто мне не нужен! Х… х… хоч-чешь доказательств, уёбок? Смотри! Он направил иглу на сгиб локтя. А потом — темнота. Рик не был точно уверен, но, кажется, он приходил раз в себя, только потом вновь отрубился, не успев ничего понять или вспомнить. Однако нокаутировавший его удар, даже при учёте полученного сотрясения, принёс куда больше пользы. Во-первых, Санчез в кои-то веки отоспался. Во-вторых, в тяжёлой гудящей голове после пробуждения было гораздо светлее, чем в лёгкой, как гелиевый шарик, и гулкой до отключки. Держась за виски и глотая собственные стоны, Рик дополз до умывальника. Сначала его вырвало желчью, а потом холодная вода обожгла лицо и вернула миру вокруг прежние однозначные очертания. Он ещё раз умылся, наглотался воды и вроде бы окончательно пришёл в себя. Стэна не было, а вот ненавязчивый молчаливый укор в виде срача остался приветом с утра. Перевёрнутая немногочисленная мебель, разбитое бессознательным телом Рика оборудование, робкие следы крови. Твою мать, ну какой же он мудак… — Невъебический, — сам себе ответил Рик на риторический вопрос и, вздыхая, в том числе и от боли, отправился разгребать последствия. Стэн не возвращался, а время всё шло, и даже уборка не отняла его достаточно. Рик мучился чем себя занять вплоть до того, что после провалившейся попытки включить ненавистный стэнов магнитофон нашёл отвёртку и взялся за починку безвинно пострадавшего в бытовухе прибора. Концентрируясь на деле, на плохо изученной к данному моменту области, он занимал свои мысли подборкой возможных способов решения поставленной задачи, а не возможными причинами долгого отсутствия Стэна. Как только он отвлекался от занятия, весь скудный потенциал дипломатического подхода тут же уходил на убеждения себя в том, что Стэн обязательно вернётся потому-то и тому-то. Нужно ли отдельно говорить об успешности такого метода? Однако Рику уже не впервой обманывать себя глухим убеждением, уходя от неприглядной и жестокой реальности. Рик говорил себе, что не боится умереть, ведь после смерти не будет ничего: ни Геенны Огненной, ни боли, ни страха, ни его. Почему люди боятся смерти? Им страшно потерять близких, нажитое, прожитое… А Рику терять нечего: он не больше чем никому не нужный нищеброд без прошлого и с очень сомнительным будущим. Хотите историю? Жил-был Ричард Санчез, тихий и послушный мальчик из глубоко религиозной семьи католиков, во главе которой стоял деспотичный отец, а мать была жалкой серой тенью, с которой не считался, во всём беря пример с отца, даже её сын. А потом он умер. Всё. Конец истории. И где-то, совершенно никак с этим не связанный, появился Рик. Просто Рик. Ну, если это так важно, предположим, Санчез. Рик никогда никому не рассказывал, где родился и как рос. Впрочем, никто и не спрашивал. А если бы и спросили — ну о чём бы Рик мог рассказать, если у него не было ничего: ни детства, ни семьи, ни воспоминаний. А вот маленький, хорошенький Ричард рассказал бы о себе с удовольствием. Вообще, он ведь рос сообразительным не по годам и безмерно любознательным, он задавался всё большим количеством вопросов, а ответы на них послушно искал в Библии. Отец мальчика мечтал о его великом будущем, о сане священника и с самого детства воспитывал из сына будущего слугу Божьего. Отец был суров и скор на расправу, но мальчик любил его и старался изо всех сил, чтобы быть достойным его гордости. Ричард прилежно учился, в том числе не задаваться некоторыми вопросами, чтобы не навлекать на себя гнев родителя. Однажды он вдруг спросил, когда они были на обеде у одного политического деятеля их города: «Если все мы — сыны Божие, созданные по образу его и подобию, почему мы не любим… „цветных“? Отец, разве у нас фамилия не как у „цветных“?» Вечером он был высечен в гостиной. Ричард мысленно отметил, что это было дольше и больнее, чем тогда, например, когда он, забывшись, снова начинал писать левой рукой. Отец требовал делать выводы изо всех наказаний, и маленький Ричард научился делать правильные выводы, которые нравились его отцу. Он рос, обожая отца, всё чаще молчал и больше наблюдал. Ричард постоянно делал выводы: о роли женщин в обществе, когда видел отношение отца к матери, о важности веры, незыблемости Божьего взгляда для всех и каждого, когда ходил с семьёй в церковь и слушал проповеди отца Карла, о неизбежности Божьей кары для грешников, когда в суде, куда ходил с отцом, слышал приговор «смертная казнь». Год за годом трепетно формировался его отцом внутренний мир Ричарда, зиждущийся на устойчивом, крепком фундаменте мировоззрения, огранённого религией. Растущее в его центре, робко ветвящееся древо пытливого ума обнесли изгородью догм, клеймя стигматами каждый новый молодой побег. А потом всё кончилось. Сломалось. Огромная башня, возводимая годами, обрушилась в один день, крушась на голову, ломая кости в осколки, погребая заживо под обломками. В свои семнадцать лет Ричард Санчез был домашним мальчиком, законсервированным в банке идеологии, стенки которой обособляли его от грязного и жестокого реального мира. Хрупкие запотевшие стенки застилали взор наивного, доверчивого Ричарда. Интересно, знал ли его отец законы физики, маринуя сына в своих воззрениях? Знал ли, что стекло непременно разобьётся, когда вдруг случайный, но сильный толчок выведет банку из равновесия? Бедный, хорошенький мальчик, он жил с мыслью, что носящий священное одеяние — человек, вера которому безоговорочна: он знает всё, он делает всё лишь так, как угодно Господу Богу нашему. Он думал об этом всегда, когда видел строгие величественные одеяния. И когда он прогуливался по парку со старшим братом отца Карла, аббатом из соседнего городка, слушая его речи о Божьей воле и её проявлениях. И когда сам простодушно рассказывал, приглашённый на обед, о том, что по воле отца собирается принять сан. И когда, чувствуя ладони на своих плечах, смущённо улыбался от слов, что будет счастьем принять в клир эту молодую, чистую душу, но для того Ричард должен пройти серьёзную подготовку, чтобы стать лучшим среди равных. И когда худые влажные пальцы расстёгивали его рубашку. И… и… и когда ему было больно и страшно, и когда он задыхался от ремня на своей шее, и когда слушал эти страшные хриплые обещания, обжигающие его ухо… Господи, почему?! А потом снова и снова, пока в один день в комнату с задёрнутыми шторами и перевёрнутым святым ликом не ворвались кричащие мужчины в форме: «Убрать руки от парня, встать к стене! Именем закона вы арестованы!» В тесном душном кабинете перед Ричардом сидел тучный детектив. Он отводил глаза и тёр красную шею. Он говорил тихо и смотрел с таким сожалением, будто в том, что случилось, виноват лично перед юношей. — Ты… ты понимаешь, почему ты здесь? Ричард смотрел прямо ему в глаза и качал головой. — Хорошо, давай по-другому. Давно ты знаком с мистером Херальдом? — Он брат отца Карла, он приехал… — Я знаю, когда он приехал, — нетерпеливо оборвал детектив и осадил себя. — Мне нужно знать… как долго ты приходил к нему? Давно он тебя… пригласил? Ричард молчал, глядя куда-то сквозь офицера. — Послушай, — не выдержал тот. — Мне нужны твои показания. Ты не должен бояться, он теперь у нас. И если ты поможешь нам, то он больше не выйдет, он больше не тронет ни тебя, ни других мальчиков. Ричард смотрел недоумевающе и качал головой. — Ты понимаешь, они тоже молчат. Мы поймали сейчас его с поличным, но это только ты, а сколько их было до тебя, ты знаешь? Нам нужны твои показания, Ричард. Ты поможешь другим запуганным детям, они возьмут с тебя пример. И тогда мы засадим его так, что он больше не выйдет. Никогда, обещаю тебе. — Я… — Юноша опустил голову. — Я не понимаю: за что? — Санчез, этот урод насиловал таких, как ты! — ударяя руками по столешнице, заорал офицер. — Грёбаный садист трахал мальчишек из приходов, измывался над ними, душил, унижал! Он запугивал и ломал их! Ты знаешь, что парни, чёрт подери, кончали с собой?! Один за другим! С твоей помощью или без, но он будет гнить в тюрьме, пока сокамерники не выебут его до смерти! И дружки его, которые покрывали его делишки, как этот твой Карл, пойдут туда же. Как во сне, Ричард отвечал на вопросы детектива. Как в туманном сне, который утомил и наскучил и который мечтаешь поскорее покинуть, он провёл несколько часов в отделении, где ему показывали фото таких же, как он, мальчишек, которых уже нет в живых, потому что они предпочли вечные мучения проклятых тому, на что обрёк их мучитель здесь. Он не помнил, как оказался вдруг дома. А потом узнал, что оправданного аббата выпустили из заключения и тот вернулся в свой монастырь. Если демон может облачаться в священные одеяния, если он может убедить самого бдительного в том, что действует от имени Господа, если Отец наш смотрит на то, как гибнут сыновья от рук лукавого, самолично обрекают себя на адские муки, отравленные его касанием, то от кого ждать безвинным спасения? Кому верить? Где незыблемый Божий взгляд, где неизбежная Божья кара?! Разве они виноваты? Разве это справедливость — страдать при жизни, чтобы страдать после смерти? Где Бог для тех, кто молится ему и кто нуждается в его ответе больше всего? Одно слово Божие, одно вмешательство Всевышнего в творящееся в его руках грехопадение — неужели это так много, неужели стоит стольких жизней? Ричард никогда столько не плакал и никогда его столько не секли, как после этих слов. До сих пор его тело помнило скользкие цепкие прикосновения, его горло всё ещё помнило трение ремня. Кошмарными бессонными ночами ногти пытались содрать перманентно впитавшую эти ощущения кожу, оставляя поверх холодного пота лишь жалкие кровоподтёки. Отец кричал, корил его, стыдил, хватался за голову и ужасался, как он мог вырастить это исчадье Ада. Он требовал сиюминутного раскаяния и покаяния, он собирался вести Ричарда в церковь, чтобы освятить его прогнившую душу. Он требовал вывода. Рик, выбираясь из-под поглотивших его развалин башни, сделал вывод. — Ну что, неблагодарный щенок, от семьи отказываешься, от отца? Ну иди, иди, чёртово отродье, и знай, что до конца жизни ты свой грех не искупишь. Понял?! Приползёшь ко мне на коленях, ноги целовать будешь — не приму, Иуда. Проклинаю тебя, слышишь?! Проклинаю! Гореть тебе, вечно гореть в преисподней! Рик больше не боялся умереть, нет. И Геенны Огненной не боялся. Прежний покорный, слабоумный идиот — Ричард Санчез, глядящий в рот папеньке, боящийся тени грешной мысли, кары, вечных мучений… Он, не выдержав позора, умер, как и все те мальчики. А Рик… Рик был парнем, который появился из ниоткуда — и сразу на улице. Он был парнем, который, как оказывается, совершенно не приспособлен к жизни. Без денег, без одежды, без оконченного образования, без навыков работы, без дома и без родных. Совсем один. Он появился поздней осенью и почти подох в свою первую зиму. Банальный ветер просквозил тонкие брюки, рубашку и ворованную, уже драную куртку. Рику было так плохо, что он не мог даже встать. Голодный, замёрзший, больной и беззащитный. Только лишившись всего, он понял, что он имел. И только тогда он понял цену той серой тени, вечно испуганной женщине — своей матери, являвшейся ему в горячечном бреду, как раньше, с компрессом, молоком и ягодным джемом. Она, как какой-то серый кардинал, всегда была скрыта от глаз, но всё жило только ею: завтрак, обед и ужин, мелкие радости в виде сладостей на полдник, чистая целая одежда, тепло заботливых объятий, поцелуй в лоб на ночь. Тепло. У Ричарда было всё — у Рика не осталось ничего. Нет, Рик просто не хотел так умирать — осознав своё одиночество, признав свою беспомощность. Жалкий, побитый, проигравший. Справедливость? Да какая, к чёрту, справедливость? Он что, подохнет вот так? Позволит торжествовать тем, кто предал? Кто бросил? Кто виноват в том, что сейчас он вот такой, ничтожное убожество? Да хуй там! Он будет жить, чтоб они все подавились. Будет — и без вас, суки! У Рика нет ничего? Нет, ему просто никто не нужен. Сильный удар в дверь трейлера, рокотом прорвавшийся в сон Рика, раздался уже за полночь. Санчез подскочил на стуле и, наверное, даже раньше чем окончательно проснулся, скользнул рукой под тахту, вытягивая оттуда биту. Пару раз среди ночи к ним со Стэном уже являлись гости, после чего им двоим спешно приходилось менять дислокацию, но теперь они уже имели опыт и кое-какую подготовку, потому застать врасплох очередные ублюдки не смогли бы и среди ночи. Второго удара не последовало, зато у самых дверей, которые Рик всё-таки запер, раздалась неопределённая возня, а ещё тяжёлое дыхание. Уже окончательно осознав себя в этом мире, Рик по пути вспомнил, что Стэн так и не пришёл. Передвигаясь лёгкими, тихими шагами, он дошёл до стены, прижался к ней плечом и как можно более аккуратно, так, чтобы даже пыльные занавески на окнах не потревожить, выглянул на улицу. Мрак стоял кромешный, но всё-таки привыкшие к темноте глаза выхватили из него один белеющий куль у подножия лесенки, который вяло пошевеливался, издавая хрюкающие звуки. Сложно было не угадать, кто этот припозднившийся гость. Рик распахнул дверь, впрочем, биты не отложив, вдохнул поглубже, но напускное возмущение застряло в горле. Он не успел упрекнуть в шлянии невесть где до глубокой ночи, в явлении домой в состоянии нестояния, в отсутствии испытуемого. Рик увидел кровь. — Пайнс! Что случилось?! — Выронив биту, он бросился было помогать подняться, но его руки оттолкнули. — Аптечку, живо, — сдавленно прохрипел Стэн и страшно перекривился, но всё-таки поднялся сам на ноги. Пачкая окровавленными руками ступеньки, стены, он ввалился внутрь и захлопнул за собой дверь. Рик засуетился, повключал свет, притащил пакет, куда общей кучей была свалена вся медицина, и вытряхнул его на стол. Стэн, наваливаясь на столешницу, тяжело опустился на стул. — Футболку… снять помоги, — пробормотал он, бегло оглядывая содержимое аптечки, рассыпанное перед ним. — Где спирт? Белая футболка была мокрой от крови и пота. Наискось широкую грудь рассекала царапина, очень похожая на след от ножа. Длинная, но неглубокая, однако кровь плотно слепила волосы вокруг и дорожками убегала по животу под джинсы. Стягивая уже рукав, Рик загляделся на расквашенное лицо приятеля и не сразу заметил, как ткань за собой оставляет ровный алый след. — Твою мать! — Стэн зашипел, дёргаясь всем телом. В руке Рика так и осталась на лоскуты пущенная футболка, а сам он машинально посмотрел уже и на левое плечо Стэна. Вот где был самый пиздец: глубокий след от ножа красовался раскрывающимися краями при каждом движении Стэна рукой, особенно заметно это стало, когда он рванулся от боли, почувствовав ткань, скребущую в самой ране. Санчез вмиг побелел как полотно. Он не мог судить об этом наверняка, но голова вдруг стала тяжёлой, а всё тело — мягким-мягким, и он был почти уверен, что вот сейчас хлопнется в обморок. — Где спирт?! — уже гавкнул на него Стэн, приводя в чувства. — Я… я… Мне он… мне нужен был… — Спиртное ещё есть? — Виски. — Тащи. И нужно воды. Много. В голове заблистал направляющий маяк, но всё ещё в ней, разливаясь по всему телу, стоял мягкий туман, пока Рик выполнял распоряжение. Он притащил таз с водой и початую бутылку довольно поганенького виски. Его заворожила и обезволила внезапно проснувшаяся резкость и собранность Стэна. Пайнса заметно покачивало, и голос его делался то тихим, то громким, и, когда он покрикивал на тормозящего Рика, того это деморализовывало. Делали всё молча и быстро. Рик стёр полотенцем кровь, потом Пайнс сжал в зубах нераскрытую упаковку бинта, тяжело, очень тяжело поднял левую руку, чтобы та находилась над тазом, и другой полил на порез из бутылки. Рик похолодел и впился ногтями в ладони, когда напарник взревел от боли. На подбитых глазах выступили слёзы, а зубы прокусили упаковку. Сначала разобрались с рукой, потом Рик помог Стэну обработать и перебинтовать грудь. Следом занялись разбитым лбом, кровь из которого залила пол-лица и так и засохла. Когда Рик уже собирался взяться за сбитые в мясо костяшки, аккуратно подхватил руку напарника, перемещая её на стол, стало понятно, что кровь и не думает униматься. Струйки сбегали по предплечью, путаясь в волосах, капали на штаны Рика. — Стэн… Стэн! — в голосе Санчеза очень явственно заскакали нотки паники. Он с мольбой уставился на Стэна, пытаясь поймать его взгляд. Пайнс уже не раз успел приложиться к бутылке, и теперь в глазах его сквозило какое-то отчуждённое спокойствие, когда он разглядывал насквозь мокрый бинт на плече. — Будешь шить, — изрёк он. — Чего?! — вскинулся Рик и отшатнулся назад с такой силой, что свалился бы с табурета, если бы сзади тот не подпирала кровать. — Да хера с два! Я тебе тут не врач! Не буду! Мы о таком вообще не договаривались! — Или сделаешь, или я истеку на твоих руках кровью и сдохну, — не менее спокойно подвёл итог Стэн. — Вот сам и делай, если такой дохуя умный! Стэн наконец оторвал взгляд от своей руки и перевёл его на Рика. Он поднял в воздух кисть, и Санчез увидел, как пальцы мелко-мелко дрожат. — Я бухой, Рик, и я только что подрался с толпой отморозков. Я икну и засуну в себя эту иголку так, что потом блевану ей. Игла есть. Нужна нить. Это всё надо получше спиртом натереть… — Нет, н-нет, не буду… — Мотал башкой Рик, отползая назад. — Не буду, Пайнс, не буду, не буду… Это же пиздец… — Рик, прости, что вырубил тебя сегодня. Я не хотел… так. Но ты со своим шприцем — ты был совсем отбитым, ты бы укололся и… — Стэн замолчал и шмыгнул разбитым носом, из-под которого так и не стёрли кровь. Его раскачивало, и, чтобы приблизиться к Санчезу хоть немного, ему пришлось навалиться на опустевшую табуретку. У него всё сильнее заплетался язык: — Рик, помоги мне. Я бы сделал сам… Я сейчас просто не смогу… Я вырублюсь вот-вот… Рик, мне больше некого просить, понимаешь? У меня нет никого больше, сука, Санчез, кроме тебя, слышишь! И ты тоже бросишь!.. По щекам Стэна побежали слёзы. Он не удержался и повалился вперёд — ещё немного и встретился бы перебинтованным лбом с табуреткой, но его поймали за плечи и с надсадным стоном привели в вертикальное положение. — Стэн. Стэн, мужик, соберись, — заговорил Рик, почти прижимаясь носом к его носу. Он изо всех сил старался сдержать дрожь в голосе. — Игла, нить, вымочить в спирте, что ещё? — Ещё бухла принеси. Чтоб не больно… Да, Рику пришлось научиться шить. Он не ратовал за опрятность, но, когда единственные штаны расходятся по шву, а на носу зима, волей-неволей делать какие-то выводы приходится. Только вот сейчас — это была не джинса. Не было того сопротивления плотной парусинной ткани — игла вошла сразу и слёту. Горло Рика сдавил ком: его бы вывернуло, если бы было чем. Пока Рик вёл подготовку к «операции», Стэн пил и пил, Санчез даже слышал хрип подавляемой рвоты. И сейчас он изо всех сил пытался сидеть устойчиво: сидел, подпирая спиной кровать, а руку поставив на перевёрнутую набок табуретку, другой он сжимал бутылку. В зубах была его свёрнутая футболка. — Т-ты как?.. — спросил Рик напрочь осевшим голосом. Идиотский вопрос, если видеть, что изображало в тот момент лицо Стэна. Он замотал головой из стороны в сторону и промычал что-то вроде «давай». С третьего стежка Рик понял, что стягивать нужно только края, а значит и иглу всаживать в них. С шестого дело пошло легче. Настолько легче, насколько оно вообще могло пойти, если зашивает человек, в первый раз за всю жизнь буквально по локоть измазавшийся в крови. От глухих стонов Стэна Рик сжимал зубы до скрипа, до боли за ушами, а в груди, меж рёбер, нестерпимо ломило. Не раз скручивало тело от колотящего желания бросить иглу, шарахнуться в сторону и заорать что есть мочи, но сведённые судорогой пальцы этого не позволяли. Прокол. Стежок. Стянул. Прокол… Узел. Когда Рик перерезал нить, он сначала вытащил футболку изо рта Стэна, а потом только, следуя инструкциям, которые тот дал ещё во вменяемом состоянии, притащил необходимое и снова обработал рану, затем, как смог туго, перебинтовал её. — Будешь жить! — Рика изнутри буквально всего трясло. От стресса, естественно, но сам он испытывал ни с чем не сравнимое счастье и окрыляющую лёгкость, будто эта нить его, воздушный шарик, привязывала к тяжёлой, чёрной земле, а теперь он мог улететь и никогда не возвращаться ко всему этому дерьму. И, может быть, не один… Размышляя об этом, Рик оторвал Стэна от кровати и потянул на себя, желая растормошить, но тот безвольным кулем, увлекая за собой неустойчиво сидящего Санчеза, повалился на пол. — Стэн! СТЭН!!! — В полнейшем ужасе Рик вскочил на колени перед напарником, бестолково размахивая над его телом руками, как перепуганная курица-наседка крыльями. — Стэн, чёрт подери… Боже мой, господи! Стэн, умоляю…! Пальцы Рика впились в мощную шею Пайнса – там, между гортанью и мышцей. Стэн в ответ квёло дёрнулся и не менее вяло, но грозно что-то промычал. Рик тупо посмотрел на бутылку, выкатившуюся из руки Стэна, когда тот ещё падал. Она оказалась пуста, и ни капли даже не вылилось на вытоптанный линолеум. Рик вытер лоб, обессиленно выдыхая, и только растёр вместе с потом чужую кровь. Он посмотрел на свои руки и вдруг жалобно заскулил, обнимая ими голову, вплетая непослушные пальцы в волосы. — Пожалуйста… только не умирай. Только не умирай… Не оставляй меня снова одного… У Рика не было больше сил, их не было даже на то, чтобы напиться, дабы поскорее вырубило. Он свернулся калачиком рядом со Стэном, даже не чувствуя, как по лицу, щипля кожу, бегут слезы. Он спрашивал себя о том, почему же он не сдох, когда была такая возможность. Чтобы никогда больше так не тошнило от собственной слабости. Чтобы уже никогда не хотелось орать от бессилия дальше бороться.