Prairie Wind

       …Утро, как обычно, начинается с незлобного ворчания Старины Гэйба: – Подъём, засранцы. Подъём. Джейми, давай, не делай вид, что опять заболел. Я поднимаюсь одной из первых, хотя хотелось бы ещё хоть полчасика поспать. Но я тут уже уяснила однажды, что подводить людей не очень-то разумно. Дело даже не в том, что у них есть ружья, плётки и холодное оружие… Встав на все четыре, я отряхиваюсь от сена, хорошенько зеваю, и, потянувшись – люди считают, что у нас это выходит очень грациозно – подхожу к двери. Остальные кобылки только глаза продирают. – Ну конечно, чёрт меня побери, – добродушно бурчит Старина Гэйб, глянув в сторону нашего загона, и, вперевалочку подтащившись к двери, деловито поправив пояс и звякнув ключами, отпирает замок. – Сандра всегда тут первая, верно? А то как же. Дверь, скрипнув, открывается, и Старина Гэйб даже делает такой жест, будто приглашает меня на танец. Мы уже успели немного научиться понимать их… Он человек уже пожилой, но ещё довольно живой, и, на самом деле, добрый, хоть и типичный бывалый ковбой. Раньше имел дело только с Земными пони, но с нами как-то тоже научился обращаться – даже почти не пользуя плётки или лассо. Я бы, может, привязалась к нему… если бы не один случай в прошлом. Зная правила, я прохожу прямо к задним воротам ангара – за ними наше поле для тренировок. Гэйб уже снова ворчит на кого-то, раздаётся даже пара шлепков по чьим-то крупам. Забавно – ему даже не боязно одному тут, в нашем ангаре, а ведь нас здесь около сорока пони – хоть и почти только молодняк, вроде меня. В основном, земнопони, хотя есть и пара-тройка пегасов и единорогов. Но никто из нас не тронет Старину, конечно же – если только он не позволит себе лишнего, и он это знает. – Доброе утро, Сандра. – К выходу подходит и Лира – самая старшая из нас, ей около пятидесяти лет. Вообще-то, люди зовут её Акация, но это длинная история… – Привет, Лира. Как ты? Уже лучше, после… того случая? – Да, дорогая. – Лира успокаивающе гладит меня по копыту. – Всё хорошо. Я смотрю на неё – и понимаю, что она меня просто успокаивает. Она всё ещё крепкая и симпатичная пони, конечно, но усталость в глазах всё-таки заметна. И движения уже не те. Но Лира считает, что раз она самая старшая и родилась ещё в Эквестрии, то должна присматривать за нами. Эдакая нянька-мамка. Конечно, я люблю её, верю ей, но зачем играть такую героиню? – Готова пробежаться? – В прошлый раз ты обогнала меня, – напоминаю я. – В позапрошлый – я тебя. По порядку вещей… почему бы и нет? – Я всё равно рискну, – улыбнувшись, говорит Лира – и подмигивает мне. Хотела бы я в пятьдесят лет тоже быть в такой здоровской форме, как она. Хозяева считают, что если нам не давать регулярные нагрузки, то мы быстро располнеем и разленимся. Что за дураки только придумали это? С другой стороны, мы все тут в отличной форме. Когда Старину посещает народ со стороны, они признают, что у него очень красивые и стильные поняшки, на что он лишь добродушно усмехается. – Главное – отношение, – говорит он в таких случаях. – Если ты считаешь свою лошадь лишь скотиной, то как скотина она поступать и будет. И сам ты будешь ничем не лучше её. Что сказать – он ещё не пропил ум. Я бы укусила его за ухо, но люди не понимают наших нежностей, c'est la vie. Вся орава наконец собирается, и Старина, протиснувшись к воротам, открывает нам выход на поле. Работники Старины – четверо ещё молодых, но вроде тоже незлобных ковбоев – уже стоят по углам, в своих этих забавных шляпах и с лассо за поясами. Для них это лишь работа – как и любая другая, но Старину здесь все уважают, а потому тоже не станут нас трогать почём зря. Примерно с час мы бегаем, разминаемся, прыгаем и ползаем – тут даже есть полоса препятствий – специально придуманная для нас смесь армейской версии и версии для конного спорта. Я держусь где-то в середине табуна – не отстаю, не обгоняю. Просто чтобы не потеть зря, не быть выскочкой или отстающей. Старина считает, что я способна на большее. Но я одна из его любимых пони, так же, как и Лира, Джейми и Джинни, так что… Люди, впрочем, вообще считают нас очень симпатичными. Конечно, сами-то они что-то не блещут. Ковбои следят за нами верхом. На своих двоих им просто не догнать нас, если что. Это единственное время, когда мы видим местных лошадей – высоких, больших, довольно-таки изящных существ, хотя морда у них более плоская и вытянутая, чем у нас. Но гривы у них потрясные… А вот глаза маленькие, хотя мне кажется, что они такие же выразительные и живые, как и у нас. И в них есть свой ум… К сожалению, эти лошади не говорят. Но, по крайней мере, они подпускают нас к себе, даже наклоняют морды к нам, будто тоже хотят что-то сказать. Люди считают их лишь животными… но мне их мнение, в этом случае, безразлично – многие люди ведь и нас, пони Эквестрии, считают лишь животными. Как будто сами люди – какой-то Избранный вид, не поддающийся классификации. – Окей, – говорит довольно Старина, когда мы собираемся у ворот на пастбище. – Здорово, вы все в хорошей форме, я вижу. Никто не хворает. Так что на работы берём по очереди, как обычно. Работ в хозяйстве немного, на самом деле. Хватило бы и десятка пони. Просто у Гэйба и его семьи по нашему поводу особое мнение. Они считают, что могут защитить нас, или вроде того… На других хозяйствах нашему виду живётся далеко не так же сладко – по слухам. – На поле пойдут Джастин и Корвин, – говорит Старина, оглядев наш табун. Он отлично помнит всё, что связано с нами и порядком работ, безо всяких записей, так что очередь подобрал правильно; названные жеребцы, пегас и земнопони, выходят вперёд, и один из ковбоев ведёт их к воротам на поле. – Мне понадобится помощь – новый амбар, ничего серьёзного, но всё-таки… и со мной пойдут… Джинни и Сандра. Постояв ещё с секунду на месте, с невозмутимым видом – будто я ничего и не слышала, просто из принципа – я неспешно выхожу вперёд. За мной из табуна выходит и Джинни – ещё совсем молодая кобылка-пегас. Ей всего тринадцать лет, она мне как младшая сестра. Мне-то самой уже почти девятнадцать – крутой возраст для крутой кобылки. – Ладно. Гарри… – Старина машет рукой одному из ковбоев. – Бери остальных, и на пастбище за полем. Погода хорошая сегодня, так что на весь день. Ковбой кивает согласно, и со своим напарником ведёт остальной табун на выпас и прогулку, и все пони охотно следуют за ними, а Гэйб, махнув мне рукой, направляется вперевалочку обратно ко двору, и мы – я и Джинни – следуем за ним. – Не волнуйся, мелкая, – успокаиваю я свою напарницу, видя, что она немножко волнуется – впервые оставляет табун, всё-таки, и людей ещё немного побаивается. – Меня раньше не звали на работы, – несколько робко говорит Джинни, глянув на меня несмело. Вообще, мы друг другу как сёстры. Но эта рыженькая маленькая пегасочка застенчивая, особенно когда другие рядом, и мне нелегко пока с ней… Я всё равно не жалею ни о чём, впрочем. Джинни сильнее, чем кажется, и после того самого единственного промаха Старины Гэйба я очень привязалась к ней… – Ничего страшного, – уверяю я спокойно. – Да, в первый раз оставлять табун сложно. И я тоже слышала, как некоторые жалуются, как тяжело работать в поле… но ты это не слушай. – Я фыркаю невольно. – Знали бы они, как поступают с нашими в некоторых других местах… Старина Гэйб знает это всё, поэтому и решил так – для первого раза лёгкое дело. Со мной. – Ты не оставишь меня? – спрашивает Джинни, глянув на меня почти что с волнением. – Ну конечно не оставлю, мелкая. – Я легонько обнимаю её, чуть прижав к себе. Она закрывает глаза, робко улыбнувшись, и тоже прижимается ко мне. Я каждый раз убеждаю её, что люди не злые. Но я сама мало верю в это… Эти истории самообман, потому что я ещё помню проступок Старины Гэйба. И почему маленькая Джинни осталась одна.        То был единственный раз, когда мы видели Гэйба пьяным. Почти весь табун уже спал, кроме меня и Лиры, когда к Старине заглянул его давний знакомый, и они нажрались, как свиньи, а потом принялись играть в карты – за столиком прямо здесь, в нашем ангаре. Я не поверила своим ушам, когда услышала, как Старина, проиграв имевшиеся у него наличные, сделал вдруг ставку на мою подругу, Энни. Маму Джинни… Я была уверена, что Гэйбу стоит доверять. Всегда. И волнение было мимолётным. Он же выиграет, думала я. Он же справится! Пусть он никогда и не говорил нам, что любит нас, или тому подобное, однако мы видели, по его взгляду и отношению к нам, как мы дороги ему. Но он проиграл. В самый ответственный момент везение подвело его, или талант, или что там у него за них. Он взял и проиграл. Это не было концом. Старина Гэйб, словно протрезвев, попытался отыграть Энни… но ничего не вышло. Его знакомый, ухмыльнувшись, поднялся из-за стола, и подошёл к нашему загону, посматривая на спящую Энни, обнявшую свою маленькую Джинни… Они оба так мило спали. Я смотрела то на них, то на медленно подходящих людей, и чувствовала, как сжимает моё сердце. Разве они решатся?.. Старина, вздохнув тяжело, открыл перед ним дверь, стараясь не шуметь замком. И я не выдержала. – Ну нет! Только через мою тушу! – выпалила я, и, подскочив на все четыре, стала между ними и пони. Остальные кобылки проснулись из-за этого, кое-кто даже подскочил, как я, и все уставились с волнением и испугом на нас. – Сандра, какого дьявола? – удивился Старина. Его знакомый сделал шаг назад, уставившись на меня с испугом. Мелкие-то мелкие, но кусаемся больно! – Как ты мог?! – глядя Гэйбу в глаза, прорычала я. – Ты не можешь поступать так с нами! Вряд ли они понимали, что я говорю. Для них это было, наверное, всё равно, что ржание и фырканье Земных лошадей. Но я не могла сдержаться… – Сандра, осади, – строго проговорил Старина. – Всё хорошо. – Глянув на знакомого, он попытался успокоить того, даже как будто извиняясь. – Не беспокойся. Сандра кобылка незлая… может, играет просто. – Его голос стал прохладнее. – Можешь взять свой… приз. Знакомый его, кивнув, попытался обойти меня, направляясь к Энни – стоящей чуть впереди остальных и закрывающую собой Джинни, своими распахнутыми крыльями… Но он сильно прогадал с манёвром – я рванулась на него, когда он проходил мимо. И не успел кто-либо сделать что-либо, как человек, ударившись боком об ограду, упал на пол – с порванной курткой и парой-тройкой синяков. Кто ожидал в тот момент, что маленькая пони рванётся в атаку?.. Потом я попыталась выволочь его к чёрту из нашего загона, схватив зубами за куртку… а мне хватило бы на это сил… но вдруг что-то словно налетело на меня, стянуло шею – так, что я хрипнула, и на миг стала только на задние ноги, как на дыбы, едва не упав на спину – что-то удержало меня, с силой. Даже в глазах потемнело. Обернувшись, я увидела, что это… Гэйб. Он заарканил меня. Это вышло у него как обычно, несмотря на пьяное состояние – быстро и точно. С опытом многих лет… – Пусти! – выдавила я кое-как, и рванулась назад… но Старина, схватившись свободной рукой за ограду, удержался на ногах, и потянул лассо – так, что я упала. Гэйб тут же присел рядом, и мастерски, в пару неуловимых движений, обездвижил меня… и, нагнувшись ко мне, прошептал на ухо быстро, временами срываясь: – Глупая, зачем? Ты не знаешь, какие у нас сейчас времена. Почему я должен был играть. Ты не знаешь. Я не слышала его. Мне казалось, что я лишь кипела от ненависти и обиды. Я не знаю что-то? А что знаешь ты? Может быть, ты знаешь, как страшно сейчас Джинни? Как вообще можно играть на нас? Делать ставки? Мы же разумные существа! Мы можем чувствовать, рассуждать. Дружить, любить… и ненавидеть. Я верила тебе, Гэйб! Даже жизнь за тебя отдала бы, хоть ты и человек. Как ты мог?!.. – Ты же умная кобылка, Сандра. Я знаю, – шептал он, так и прижимая меня к полу. – Эта дикость… это не ты. Проклятье, это не ты. Знакомый Гэйба, уже поднявшись, отряхнувшись и сняв с пояса лассо, так же мастерски обездвижил Энни, просто не ожидавшую такого – и, опустившись на корточки рядом и довольно осмотрев добычу, взвалил её себе на плечи. Джинни, почуяв недоброе, бросилась за ним, с первыми слезами на глазах. – Куда вы забираете мою маму? Что происходит? Её слёзы рвали моё сердце. Я зажмурилась, мечтая оглохнуть и ослепнуть, чтобы не слышать плача жеребёнка. Знакомый Старины вышел, безжалостно унося Энни, и Гэйб отпустил меня, и, оттолкнув Джинни от прохода, запер двери. Едва почуяв это, я яростно начала дёргаться, освобождаясь от лассо – и, едва вернув себе свободу, рванулась к решётке-двери. Но всё уже было бесполезно… Оба человека вышли, и мы больше не видели Энни. – Вернись! – крикнула я разъярённо им вслед – адресуя это Старине. – Вернись же! Ну же, посмей теперь смотреть нам в глаза! Предатель! Проклятый предатель! Гремучую змею тебе в постель! – Сандра, хватит, хватит. – Я почувствовала на своём плече чьё-то копыто, и обернулась. Это была Лира. – Пожалуйста, перестань. Он был прав – это не ты. Ты не дикая лошадь. Мы не можем ничего сделать. Они не понимают нас. – Это точно, – фыркнув, прорычала я – с болью в голосе, со слезами на глазах. – Они не понимают. Они ничего не понимают! Как он мог, Лира? – Сандра. – Лира, вздохнув, посмотрела мне в глаза серьёзно. – Я прошла эту боль тоже, однажды. Ты же помнишь мои рассказы? Знаешь, что я поняла тогда? Ярость только сушит. Сжигает, как горящая нефть – только отравляет всё, что осталось… Сейчас тебе надо подумать не о том, как больно тебе… это было бы эгоистично… а о том, как больно кое-кому другому. Поняв, что Лира имеет в виду, я обернулась… и увидела, как Джинни, всё ещё смотря в сторону выхода из ангара, вздрагивает от беззвучных всхлипов. Вздохнув, я присела рядом с маленькой кобылкой и обняла её. Она сразу же, словно именно этого и ждала, прижалась ко мне и заплакала. – Держись, Джинни, – проговорила я тихо – голосом, что ещё дрожал от ярости, обиды и сочувствия. – Она бы хотела, чтобы ты была сильной. – Почему они забрали её? – сквозь слёзы, душащие её не хуже лассо Старины, спросила маленькая кобылка. Я лишь прижала её к себе сильнее, и закрыла глаза, погрузив нос в её маленькую, шелковистую гриву. Что я могла сказать на это? Что так надо было? Или что Гэйб – чуть ли не единственный, кому мы могли доверять – просто проиграл одну из нас в карты? От этих мыслей мне самой хотелось плакать. Однако я лишь прилегла на пол, бережно посадила Джинни себе на спину, и вернулась на своё место. Маленькая кобылка, когда я улеглась, только посмотрела на меня растерянно. – Поспишь сегодня со мной, хорошо? – сказала я как можно спокойнее, вяло улыбнувшись. – Если хочешь. Только сегодня. Можешь и завтра… или всегда. Как хочешь. Джинни, потупив взор, неуверенно потёрла копытом правой ноги левую. Лира, уже устроившаяся на своём месте, наблюдала за нами. Глянув на неё и увидев переживание и поддержку в её глазах, я словно почувствовала прилив сил. Если уж Лира даёт вам понять, что вы всё делаете правильно, то вы реально всё делаете правильно… – Я боюсь темноты… только не говори никому… а ты храбрая пони, – проговорила я, посмотрев на Джинни. – Ты же защитишь меня? Пожалуйста. – Хорошо, – тихо, всё ещё нерешительно ответила маленькая кобылка, и легла у меня под боком. Я обняла её нежно, и тихо запела единственную песню, которую знала – одну из колыбельных, которым научила нас Лира, и которую пела всегда Энни… В песне были слова – «она вернётся»… хотя я сама с трудом верила в это. Когда я дошла до последней строчки, Джинни уже спала – доверчиво прижавшись ко мне и мирно посапывая. Наверное, стресс совсем ослабил её… а день и так не был из лёгких. Посмотрев на неё ещё немного, я тоже закрыла глаза и попыталась заснуть. Не без труда. День был очень тяжёлым. Но сны, последовавшие за ним, были ещё тяжелее…        Джинни и Лира были очень добрыми, на самом деле. Со временем они простили людей – даже решили, что все вернутся, что никто не ушёл навсегда. И только я даже не скрывала моей злости на Гэйба, когда он появлялся. Но это его не пугало; на следующий день он позволил нам троим – Лире, Джинни и мне – остаться в загоне. Наверное, потому, что понимал, что натворил, и что нам требовалось какое-то время… Позже, когда он менял воду и засыпал нам в кормушки свежие корм, сено и овощи с фруктами, он посматривал на нас и что-то бормотал себе под нос – будто репетировал извинительную речь или что-то подобное. Джинни по-прежнему сидела рядом со мной, а Лира, устроившись напротив нас, рассказывала разные истории – кое-что из сказок, а кое-что из реальной истории Эквестрии. Пыталась отвлечь, наверное… И только я так и смотрела на Гэйба, прищурившись, хмурясь и даже сжимая зубы. Наверное, он видел огонь в моих глазах, и то, как нервно ходит по сторонам мой хвост, и как загнуты мои ушки – так их загибают кошки, когда лежат в засаде на охоте… Я понимала, какой бессердечной была, но я хотела, чтобы он осознавал, как нам больно, чувствовал угрызения совести из-за этого. Чтобы его сердце рвалось так же, как моё… Понадобилось почти два месяца, чтобы переступить через это. Но он старался не трогать меня ещё с месяца три… Даже Джинни вернулась в колею намного быстрее – всё-таки жеребята довольно беззаботные и лёгкие. Потом я стала вести себя, как раньше, но Гэйб, похоже, чувствовал, что я стала холоднее. Намного… Ведь теперь мы не могли чувствовать себя в безопасности. Этот случай показал, что в любой момент, по воле людей, с нами может случиться что-нибудь нехорошее. От нас ничего не зависит. Мы ничего не решаем. Джинни иногда плакала по ночам. Тогда я забирала её к себе, как в тот первый раз, и пела ей, или рассказывала сказки, или загадывала интересные загадки… в общем, делала, что могла. Но она, снова и снова, находила в себе силы жить дальше, как-то бороться, даже иногда веселиться и шутить, играть с другими жеребятами, помогать… Она стала мне, как младшая сестра. И я очень горжусь такой сестрой…        …Я уже немного устала, конечно. Но напрягать Гэйба и тем более Джинни мне совсем не хочется. Поэтому я делаю вид, что всё просто отлично, я ещё живая и лягаюсь, и вообще вокруг сладкие поля с молочными речками о кисельных берегах, а с неба падает шоколадный дождь, и даже ветерок не просто дует, а поёт синглы Джорджа Харви Стрейта. Загрузив в тележку последние стройматериалы – сосновые доски, в основном – я снова впрягаюсь. Челюсти и копыта уже болят от этих дел… Джинни, проверив, всё ли хорошо, отходит и смотрит на меня. – Тебе помочь? – Нет, ты помогала мне всё утро. Я справлюсь, – уверяю я её, улыбнувшись. – Давай в тележку, прокачу тебе немного. – Но я вижу, что ты устала… – возражает робко Джинни. Ничего. Не впервой. – Значит, сегодня ты будешь рассказывать мне какую-нибудь историю перед сном, а не я тебе, – шучу я, и трогаюсь с места. Тележка даже не сразу сдвигается. Мне приходится поднапрячься… и маленькая кобылка это замечает. Но она, похоже, уже понимает, что со мной спорить бесполезно… Вздохнув, Джинни выбирает компромисс – в тележку не прыгает, но помогать не пытается – просто идёт рядом. Старина Гэйб только спускается с шаткой стремянки, что у недостроенной стены амбара, когда я подкатываю с последней загрузкой. – Служба доставки, ваш звонок очень важен для нас, – шутит он, заметив нас. – М-да, Сандра – глядя на вас, понимаешь, что не стоит судить по росту. Лира говорила, что поэтому люди, «заполучившие» нас, и отдали предпочтение нам, а не местным лошадям – мы занимаем меньше места, меньше едим и пьём, но можем, например, поднимать груз, вес которого превышает наш собственный раза в три-четыре. К тому же, они всё-таки признают, что мы разумные… иногда признают, когда без этого уж совсем никак. Мы быстро соображаем, что происходит и что надо делать. Если короче – мы очень выгодная рабочая сила. Старина отцепляет от меня тележку, разгружает её, и прежде, чем снова влезть на стремянку, говорит нам: – Всё на сегодня. Передохните пока, а потом рванём купаться, окей? Второй раз приглашать не нужно. – Идём, – говорю я Джинни, и мы отходим от амбара – чтобы стук молотка не раздражал. Мы устраиваемся на мягкой траве, чуть поодаль, и смотрим на пастбище, видное за строениями. Отсюда видно и наш табун – они ещё играют там, скача друг за другом, прыгая и в шутку нападая… Иногда кажется, что нам всем ещё лет по тринадцать, как Джинни, но… разве нам есть ещё чем заняться? Я и сама на пастбище веду себя как заведённая. Кроме Лиры и моих подруг, Аланис и Лекси, никто не может меня догнать. Жеребцы пытались, но тоже сели в лужу. Теперь даже уважают меня, вот так. – Лира рассказывала, что у нас когда-то была магия, – говорит Джинни – так, что я понимаю, что этот вопрос беспокоил её весь день. Или больше. – Пегасы могли летать, единороги – творить разные чудесные вещи, а земнопони, как я, могли чувствовать малейшие вибрации земли за многие мили, – вспоминаю я, и хмыкаю еле слышно. – Я тоже это слышала. – Почему мы не можем этого? – Джинни, подобравшись, распахивает свои крылья – уже достаточно широкие и изящные – и оглядывается на них критично. Я смотрю на неё – на то, как она забавно морщится, и как она расправляет крылья… и чувствую это жжение в носу, и тяжесть под глазами, как когда что-то трогает до слёз – чуть-чуть, но всё-таки… Мне бы очень хотелось, чтобы она умела летать. И временами я даже верю, что она всё-таки сможет… Наверное, мне не понять души пегаса. Мне-то и на земле хорошо… Но я люблю Джинни, и мне хочется, чтобы хоть какие-то её желания исполнялись… И не мелочи какие-то, вроде мягкой подстилки в нашей клетушке и самых свежих фруктов – всё это я и так уже устроила. – Наверное, магия была в самой атмосфере Эквестрии, – предполагаю я. По крайней мере, так думали первые пони – те, которых похитили сюда из родного мира… – И мы лишь умели направлять её. А здесь… Мы здесь – как фонарики без батареек. Наверное… – Я хочу в Эквестрию, – вздохнув и сложив крылья, говорит Джинни. – Я тоже, – обняв её нежно, признаю я, и смотрю на пастбище, и прерии и леса за ним. – Я тоже… Не факт, что мы, вернувшись каким-то чудом в Эквестрию, смогли бы те же вещи, которые умели наши родители… Многому они учились с детства, в отличие от нас. И времена были другие. Но сама возможность увидеть родную страну нашего вида… стоила бы многого. Мы сидим так ещё с полчаса, думая о своём.        …Старина, судя по всему, уже закончил на сегодня – заметив, что он складывает стремянку и убирает инструмент, я поднимаюсь и отряхиваюсь. – Ладно, давай вернёмся. Сейчас пойдём на озеро, – говорю я. Джинни, тут же подобравшись и подскочив, радостно восклицает: – Йей! Обожаю озеро! – Только без «бомбочек» на этот раз, – с наигранной строгостью предупреждаю я, хотя мне приятно видеть её в приподнятом настроении… Мы возвращаемся как раз когда Гэйб уже убрал всё. Стена амбара достроена, и если я верно понимаю всё – осталось только поставить створки ворот. – Вот так, – говорит он довольно, оглядев проделанную работу. – Хочешь, чтобы что-то было хорошо – сделай это сам. – Глянув на нас, он улыбается. – Верно? Верно, конечно. Сейчас пойдём на озеро – вот что действительно здорово. Я давно не плавала. Может, эта затея отвлечёт и Джинни…

*****

       …Лира – единственная из нас, кто родился в Эквестрии. Она видела, и хорошо помнит, как началось военное вторжение людей в тот волшебный мир… Она рассказывала нам, и не один раз, как это было. Люди готовились к этому много лет, прикрываясь исследовательскими и дипломатическими миссиями, хотя наши принцессы почти сразу заподозрили неладное. Но никто не знал, что будет дальше… как именно и когда люди нападут, и каковы будут последствия. И в один день, далеко на окраине, на побережье океана, появились первые боевые отряды. Действия людей были безжалостны, поначалу. Словно боясь чего-то, о чём никто не знал, они уничтожали всё, что попадалось на пути к центру нашей страны. И пони не могли их остановить – пегасов сбивали военные самолёты, единорогов косили снайперы и удары авиации и артиллерии, а земнопони просто не могли подойти достаточно близко, чтобы поработать копытами – любой контакт выливался в плотный огонь… Затем люди заняли почти все города… по крайней мере, те из городов, которые не были уничтожены бомбардировками. Лира говорит – погибло более трёх четвертей населения Эквестрии. Но война длилась всего две недели… Оставшихся пони – уставших, раненных, измождённых и перепуганных – согнали в концентрационные лагеря, широко используя средства обезвреживания – как ружья, стреляющие дротиками с быстродействующим снотворным, или газовые заряды, или сети… Затем многих пленных пони, по какой-то причине, переправили сюда, на Терру – или, как люди её называют, Землю. Даже несмотря на огромные потери, пленных было немало, и то правительство людей, что отправляло войска воевать с нами, видя возможность «отбить» часть средств, потраченных на войну с Эквестрией, попросту продало значительную часть пони нескольким частным фирмам и предпринимателям – на кое-каких условиях и под какие-какие ответственности, конечно – включая ежемесячные отчёты. Одним из таких «счастливцев» и был Старина Гэйб – тогда ещё не старина, конечно. Ему «достались» те, кого в Эквестрии звали Лира, Флаттершай, Тандерлейн, Брейбёрн и Рэрити – которых он назвал Акация, Энни, Сэмми, Джек и Снежок соответственно. Конечно же, люди не знали настоящих имён обычных пони… Позже, конечно, он приобрёл ещё нескольких пони. Сейчас наш табун – лишь их потомки, все родились уже здесь, в неволе. Возникает вопрос, почему нам всем примерно по восемнадцать-двадцать лет, и только Джинни и ещё двум жеребятам – около тринадцати лет? Это просто – закон. Правительство вскоре запретило позволять нам размножаться – по каким-то туманным причинам, вроде опасения, что мы можем поднять восстание. Ну не придурки?.. Старина Гэйб однажды нашёл лазейку в том законе, впрочем, и тогда Джинни и её друзья дополнили нашу компанию, но вскоре правительство залатало и эту дыру, с концами… и теперь, боюсь, наш вид ждёт лишь вымирание. В конце концов, почти все пони, родившиеся в Эквестрии, уже оставили нас… и мои родители в том числе. Они погибли от какой-то малоизученной болезни – как считается, следствие контакта с людьми… И последнее, что связывает нас с Эквестрией – Акация, то есть Лира. Из-за этого мне даже страшно иногда – вдруг и Лира оставит нас… Она нам всем как мать теперь, когда не осталось других старших. Если провести некоторые аналогии, то она – вроде как лидер нашего табуна. Лира рассказывала нам, какой была Эквестрия. Как ей правили принцессы – мудрые и могущественные, очень долго живущие Аликорны, Селестия и Луна. Какими красивыми там были города, прерии, леса и реки… Какую роль играли там разные виды пони: пегасы следили за погодой, патрулировали границы и работали в почте и транспортных компаниях, земнопони возделывали поля, следили за садами, ухаживали за животными, а единороги занимались наукой, производили различные предметы, от часов до одежды и бытовых приборов… Многим из нас это кажется лишь сказкой. Мы не знаем другой жизни, кроме этой – этот ангар, тренировочное поле за ним, пастбища, поля и луга вокруг фермы, и те прерии и леса, что мы видим за оградами… а на горизонте, еле видный, крупный город людей – который называется, кажется, Даллас… И один и тот же режим: подъём, разминка, завтрак, работа, обед, опять работа, душ и обработка, ужин, отбой. Либо, вместо работы, целый день в ангаре, или на каком-либо из одних и тех же пастбищ… Если бы не наши приколы, и истории Лиры, и игры, то мы вскоре потеряли бы счёт дням, как бы там Старина ни старался держать нас в хорошей форме. Но я почему-то верю Лире. И втайне мечтаю иногда об Эквестрии… Только не говорите никому. Хотя ладно, я и сама проговорюсь как-нибудь… Я бы так хотела отправиться туда, вместе с Джинни, Лирой и Джеймом, и моими подругами…

*****

       …Дождь, уже третий день подряд. Пасмурно и уныло, даже грозы нет – только дождь, моросит и моросит. Из-за этого нам приходиться торчать здесь, в ангаре… Здесь не плохо, конечно. Климат-контроль работает, подстилки работники Старины меняют регулярно, с едой и водой тоже задержек не было никогда. Даже из уборной всё выносят достаточно часто, чтобы конюшня не превратилась в свинарник. Но какой бы клетка ни была, пусть даже золотой, это всё же клетка… Я бы не прочь пробежаться под дождём. Скакать и скакать, пока не устану, а грива и хвост не отяжелеют от влаги – а потом упасть на бок, на мокрую траву прерии, и понежиться на ней, и перекатиться на другой бок – так, чтобы прохлада укрыла меня, освежила… Тогда я бы легла на спину, закрыла бы глаза, и так и лежала бы под дождиком, ни о чём не думая… даже о том, что от такой «прогулки» я, скорей всего, заболела бы на следующий день. Гарри, племянник Старины, тоже ковбой со стажем, хотя и ещё молодой совсем, сидит в кресле-каталке возле нашего загона, лениво покачиваясь, а около него, на полу, негромко бренчит радиоприёмник. Именно из-за бренчалки я и устроилась поближе к ограде. Не будь я в клетке, могла бы напугать Гарри – тихо подойти сзади и закрыть ему глаза, и спросить – угадай кто? Хотя я просто хотела бы послушать музыку. А вместе этого звучат какие-то скучные новости… – И к последним новостям, – с перерывами и помехами вещает аппарат. – Представители военного управления уверяют, что конфликт подходит к завершающей фазе, противник уже подавлен, и наши Силы уже взяли под контроль значительную часть территории, захваченной раннее Сопротивлением. Тем не менее, в сетях ежедневно всплывают фотографии, видео и прочие данные, показывающие новые потоки техники и персонала в сторону линии фронта. Также нетрудно заметить и обратную картину – выведенная из строя техника на платформах поездов, подбитые самолёты и вертолёты, транспортируемые на подвесках «Чинуков», большой трафик медицинского транспорта – всё это говорит само за себя. Те, кто живёт недалеко от зоны боевых действий, также сообщают о том, что часто слышат бомбардировки и перестрелки. Похоже, на самом деле картина несколько иная, чем уверяет официальный Вашингтон, и конкретно Пентагон. – Вояки-голосраки, – ворчит Гарри, поморщившись. Я фыркаю, и ковбой, услышав это, лениво оборачивается. – А, это ты, Сандра… Что же, если вы хоть что-то да понимаете, то нам должно быть стыдно. Мы всё варим кашу, а кастрюли мыть не хотим. До задницы глупо, да? Наверное. У них тут опять какая-то война. Страна, на территории которой мы находимся, уже частично захвачена. Но нам ничего не грозит, по словам Старины… более того – похоже, что мы-то и есть одна из причин войны. Мне всё равно, впрочем… – Дай-ка я лучше сменю пластинку. – Гарри, потянувшись, зевнув и поправив пояс с лассо и кобурой с револьвером, наклоняется к радиоприёмнику и переключает пару каналов. Наконец-то, будет музыка… Ковбой, «нащупав» хороший канал, довольно вздыхает, и, чуть увеличив громкость, откидывается в кресле, подложив руки под затылок, и закрывает глаза. И по ангару разливается мягкая, живая игра гитары. Люди всё-таки знают толк в кое-чём. Легко представить прерии, ветер на них, высокую сочную траву, облака на небе, когда слышишь, как на гитаре играет бывалый «Джонни». Можно бежать и бежать, и смеяться, а потом лечь на траву, в тени старого клёна, и смотреть на небо, гадая, какое облако на что похоже… Гарри подпевает иногда, когда звучат какие-то песни. Может показаться, что он не придаёт этому значения… но я думаю, что у него была своя мечта когда-то. Может, он хотел основать свою музыкальную группу и писать и петь собственные песни, быть известным… Только сейчас это почти никому не нужно. Гарри говорит иногда – время уже не то. – Что, малышка, не смущает мой вой? – спрашивает он, усмехнувшись едва ли не стеснённо, когда песня подходит к концу, и смотрит на меня. Я отрицательно мотаю головой, глянув ему в глаза. Это почти честный ответ. По крайней мене, ковбой меня не раздражает… Гарри, поняв это, улыбается, снова садится поудобнее и закрывает глаза. – Спасибо, Сандра. Пожалуй, только вы и есть у меня, как слушатели. Что же… – Он хмыкает. – Будь рад тому, что есть, а то и этого лишишься. Люди говорят много умных вещей. Ну не дураки же! А голод, бедность и война у них почему-то всё равно есть. Постоянно, везде. Мне кажется, что я никогда не пойму этого… – Знаешь, а я что-то не слышал ещё, поёте ли вы, – говорит задумчиво Гарри. Поём ли мы? Лира говорила, что в Эквестрии у них ни один день не проходил без песни. Если она и преувеличила, то лишь самую малость – я знаю, что все пони, родившиеся и выросшие там, имеют красивый голос, и знают множество и весёлых, и печальных, и просто будничных песен… Я помню, как пела маленькой Джинни. Всё благодаря Лире – она научила меня. Однако всё это не имеет сейчас никакого значения. Я не могу сказать это всё Гарри. Даже не могу просто спеть - он не поймёт наших песен, наверное… – Ты не смущайся, если что, – добавляет ковбой серьёзно. Смешно, но я всё ещё верю в чудеса… иногда. Что, если он всё-таки поймёт? И… чудеса. «So Many Wonders» – одна из песен, которой меня научила Лира… хотя это была песня Энни… почему бы нет? Мне кажется, это как раз об Эквестрии. Пользуясь тишиной – пока Гарри приглушил радио, я начинаю петь – ещё тихо, неуверенно… но с каждой строчкой понемногу вживаясь:        …What is this place,        Filled with so many wonders?        Casting its spell,        That I am now under.        Squirrels in the trees,        And the cute little bunnies.        Birds flying free,        And bees with their honey.        Ooh, what a magical place,        And I owe it all to the Pegasus race.        If I knew the ground had so much up its sleeve,        I’d have come here sooner, and never leave. Вначале, слов и было так мало. Но мы с Лирой потом кое-что изменили, кое-что допридумали… Было просто скучно. Так что это ещё не конец. Но Гарри уже посматривает на меня, не скрывая удивления. Мне почти приятно видеть это… – Ва-ау, – протягивает он, когда я заканчиваю – ещё даже чуть подождав, чтобы убедиться, что у меня всё. – Уж не знаю, о чём это было… но было здорово. Ты же ничего не понял, верно? Какая же я дурочка. Вздохнув, я поднимаюсь, отряхиваюсь и возвращаюсь на своё место, взмахнув хвостом. Ну вас всех. В ангар заходит Старина Гэйб, и, свернув зонтик, оглядывает ангар. С ним ещё какой-то молодой парень – лет семнадцать, может… Я раньше не видела его. Гарри, тоже нахмурившись при виде незнакомца, говорит: – Хэй, Гэйб. Как оно? – Сонный день какой-то, – отвечает Старина. – Окей, я помню, ты хотел сегодня перекопать свой чердак. Хочешь – могу тут подменить тебя, уже свободен. Старина тут вроде как начальник. По крайней мере, всё имущество записано на него. Как и мы, все пони. Но он не зарывается, не командует почём зря. Гарри, оценив это, поднимается с кресла, потягивается и отвечает: – Ладно, здорово. Тогда вечером я проставляюсь. – Замётано, – хмыкнув довольно, говорит Гэйб. Гарри выходит, и Старина поворачивается к парню, что с ним. Тот таращится на нас так, будто в жизни живых существ не видел. Я даже невольно хмыкаю, как и Лира – тоже заметив это. Мы перемигиваемся, обе улыбаясь. Да, это не в первый раз, но люди всё-таки забавные… – Да, вот они какие, сынок, – говорит Старина довольно, уперев руки в бока, и оглядывает ангар. – Настоящие пони Эквестрии. – Охренеть… – протягивает парень ошарашенно, и подходит к нашему загону. Ну, это неудивительно – мы как-то у края… До парня нет никому дела – нам всем тут уже давно не до людей, признаём только Старину и его команду. Хотя может быть, что кто-нибудь и следит украдкой за ним – как я. Ну, просто на всякий случай. Мы не хищники, в конце концов, а вы знаете, что травоядным по природе всегда надо держать ухо востро. – Эй, хочешь коснуться мечты? – спрашивает хитренько Старина, покосившись на парня. Тот сразу как загорается – энергично кивнув, он смотрит на нас с ещё большим любопытством. Гэйб, оглядев табун, останавливает свой взгляд на мне. – Сандра, подойди, а? Вот ещё. Почему я? – Ну же, Сандра. Ты ж не злая. Не хитри, – хмыкнув, говорит Старина. Ладно. Раз уж я у него «мечта»… Пусть парень коснётся меня, раз это так важно. Пусть запомнит это, и потом страдает – вы сами этого хотели. Главное, что я-то обычно забываю это, и быстро… Поднявшись со своего места, потянувшись и отряхнувшись от прицепившихся к шёрстке ног и животика стебельков сена, я подхожу к ограде, к людям – спокойно, не быстро и не медленно. Пусть не думают, что я боюсь чего-то, или чего-то жду. Мне всё равно. Парень, присев на корточки, таращится на меня, чуть ли не рот разинув. – Можно… погладить её? – Да, не бойся, – отвечает Старина, улыбнувшись. – Она не станет кусаться. Зачем же кусаться… Можно просто лягнуть. Это я умею. Ещё как. Я и эту вашу клетку вынесу, если очень постараюсь. Парень, глянув на Старину, а потом снова уставившись на меня, несмело протягивает руку, через решётку; я же, посмотрев на это равнодушно, отворачиваюсь, став боком к нему – хоть и так, чтобы он мог ещё до меня дотянуться, и смотрю на загон, где содержится группа Джейма. Любопытно. Джейми сейчас стоит у ограды и смотрит на нас. Что, неужели ты переживаешь за меня, глупенький? Или ревнуешь? Я спрошу тебя об этом, когда будет возможность. А потом усмехнусь, взмахну хвостом и скажу – не бойся, я умею за себя постоять. Больше всё равно некому защитить меня. Да, я вредная жопка. – Хех, хитрюга, – хмыкает Старина. Парень же наконец касается меня, и проводит рукой по холке, спине, боку… медленно, осторожно, будто трогает цветок. Или ему боязно просто… В любом случае, это… мило. – Она такая… нежная, – произносит он изумлённо. – Ты не смотри, что она – как мягкая, бархатная игрушка, – говорит серьёзно Старина Гэйб. – Эти пони очень способные и выносливые, на самом деле. Хочешь, приходи завтра утром – посмотришь, как мы работаем. Может, и поможешь чем, а? – С радостью, мистер Лайнелл, – с энтузиазмом отвечает парень. Наверное, это какой-то родственник Старины. Или что-то такое… Они отходят, и я, посмотрев им вслед равнодушно, возвращаюсь на подстилку и усаживаюсь чуть позади круга, в который собрался табун – послушать, кто о чём говорит, но без особого желания участвовать в разговоре. Нет настроения. Всё хорошо, конечно – мечта просто – но меня немножко разозлило, что они говорили обо мне так, будто меня самой тут нет. Или я в отключке. Или не понимаю их. Она, она… Люди знают о нас почти тридцать лет, и почти двадцать из них многие провели в непосредственном контакте с нами, но так и не научились понимать нас. Лишь единицы из сотен смогли выучить наш язык; теперь такие переводчики – на вес золота… Только Гэйб таких что-то не звал ещё – наверное, мечтает сам научиться говорить с нами. Или ему нравится нынешнее положение вещей… Но он, правда, вроде и так понимает нас, когда хочет. У самого выхода парень останавливается и снова оглядывается на нас. Заметив это краем глаза, я поворачиваюсь, как бы невзначай, и наклоняю ушки так, чтобы лучше слышать людей, а не других кобылок. – Слушайте… а я могу что-нибудь сделать для неё? – спрашивает парень тихо, у Старины. Они думают, похоже, что я так ничего не услышу… но я всё хорошо слышу. Гэйб, хмыкнув с пониманием, останавливается тоже и спрашивает так же негромко: – Что, понравилась? И что ты имеешь в виду? – А что они любят? – интересуется гость. – Ладно, вот что… – Гэйб, с секунду посмотрев на него, достаёт из кармана рубашки небольшую пластиковую коробочку. Я уже давно заметила, что у него в таких обычно кубики сахара, и качественные. Вроде как даже специально для лошадей… Старина, достав один кубик, протягивает его парню, и тот, осторожно приняв его, чуть ли не со счастьем говорит: – О, что надо. Спасибо. – Им не очень-то можно сахар, на самом деле, – серьёзно предупреждает его Гэйб. – Хотя эти пони не грызут его, как наши лошади, и зубы себе не портят, всё равно – у них тут режим, питание, все дела – всё по программе, так как мы ещё не очень хороши с ними. Новый вид, всё-таки. – Заметив, как парня это всё настораживает, он улыбается. – Но один раз не повредит, так что не теряй штаны. – Спасибо, мистер Лайнелл, – говорит парень, и возвращается к нашему загону. Я, конечно, сразу делаю вид, что ничего не слышала и не видела. Парень, сев на корточки прямо у ограды, как можно ближе ко мне, зовёт несмело: – Сандра… Ещё с пару секунд так и попялившись сонно в другой конец ангара и поводив ушами, я поворачиваю мордочку к нему – с показной ленью. – Эхм… да, снова я, Сандра… – парень как-то неловко усмехается. Да ты что. Удивительно. Снова ты? А я-то думала. – Можно тебя угостить? Нет, нельзя. Не подумайте, что я злая. Просто тут развлечений мало, сами понимаете. А люди бывают забавными. Иногда смешно говорят или действуют. К тому же, быть немного циничной и вредной даёт больше шансов выжить. Всё намного легче, когда другие знают, что тебя нечем уколоть… или думают, что знают. Правда, и меру тоже надо знать… Поднявшись на все четыре, я подхожу к нему, и он протягивает через решетку руку и раскрывает ладонь, на которой лежит тот самый кубик сахара. Посмотрев ему в глаза – просто, без вредности, опаски или расположения – я вежливо беру зубами этот кубик, не задевая руки человека, и киваю ему, как бы благодаря. – Уау, – протягивает он, улыбнувшись невольно. – Ты действительно… умная. Подкалываешь? Я ещё и таблицу умножения знаю, но ты всё равно не поймёшь ничерта, если я тебе примусь её выкладывать. – Так… ну, слов нет… воспитанно, что ли… Я знал, почему-то, что вы тоже… как бы цивилизованные… – говорит он, так и рассматривая меня. – Но всё-таки… сначала вы показались мне обычными… А теперь… ну, ты будто всё понимаешь. Не радуйся, я от этого «понимания» редко в восторге. Я просто медленно, растягивая удовольствие, занимаюсь сахаром и смотрю на парня, позволяя ему потрещать немного. – Меня зовут Тэко, кстати… – представляется он. – Тэкода Гроуман. То ещё имечко, да? Я чуть наклоняю мордочку набок и еле заметно строю вопросительное выражение. Не то, чтобы мне интересно особо… но ему, думаю, приятно. – Отец такое придумал, – хмыкнув, поясняет Тэко. – Типа, это индейское имя, значило «друг всем». Забавно, да? В Эквестрии пони всегда носили «говорящие» имена… а не просто какие-то звучные слова. Я не имею ничего против имени «Сандра», конечно – оно по-своему красивое… но значит ли оно что-то? Вряд ли. Так что мне нравится, что у парня такое имя. Надеюсь, его не дразнят в школе. Я отрицательно мотаю головой. Тэко, поняв, что мне не было смешно, улыбается и снова, всё ещё робко, пытается меня погладить – сначала коснувшись плеча, затем шеи и гривы. Мне кажется, что терять особо нечего, а парень вроде не злюка, так что я делаю шаг ближе к нему, и трусь мордочкой о его руку, держа правую переднюю ногу так, будто хочу взять его за руку. – Это значит, наверное, что мы познакомились? – предполагает Тэко неуверенно, но с нотками радости. Наверное, значит. Парень берёт меня за то копыто, что я держала на весу, и пожимает легонько. – Так странно. Ты кажешься мягкой и нежной, – говорит он, уже серьёзно, и смотрит мне в глаза. – Но твои ноги… и плечи… Ты, наверное, очень сильная. Сколько комплиментов. Не старайся, Тэко – свидание не обломится, даже с таким прикольным именем. Достаточно, что я потерпела тебя эти минут пять. Фыркнув и подмигнув ему, я вынимаю копыто из его руки, и дёргаю мордочкой – так, чтобы смахнуть со лба чёлку гривы, немного мешающую мне. И делаю вид, что уже хочу развернуться и уйти. Пойти прилечь поспать, например. Старина Гэйб никуда не делся, кстати. Мои штучки он уже кое-как понял, и даже угадывает сейчас разговор, хотя не слышит слов – стоит всё там же, у входа. Наблюдая за мной, он усмехается. Тэко же, не слыша Старины, и не понимая, чего это я, смущается и спрашивает: – Что такое? Я обидел тебя чем-то? – Ладно, сынок, – говорит Гэйб успокаивающе, и подходит чуть ближе. – Они от нас не в особом восторге, сам понимаешь. И никакой сахар это не исправит. Разве только попробуй поработать тут с моё… – Старина хмыкает беззаботно. – Пошли. Не беспокойся, ещё увидишь её. – Хорошо. – Тэко неохотно поднимается на ноги, и, глянув на меня в последний раз, уходит за Стариной. – Ты иногда такая вредина, Сандра, – слышу я знакомый голос – с нотками и веселья, и дружеской поддёвки, и оборачиваюсь. Конечно, это Лира. – Но мне понравилось. Знаешь, что я думаю? Это был «brony». Фанатик. – Тогда я рада, что обломала его, – спокойно, почти равнодушно отвечаю я, и прохожу к той стороне, что ближе к загону жеребцов – и, улёгшись почти у самой ограды и положив голову на скрещенные перед собой копыта, смотрю на Джейма. Он успокоился, видимо, как только ушёл Тэко, и сейчас уже просто болтает о чём-то со своими товарищами, не замечая меня. Лира устраивается рядом. – Что-то случилось, дорогая? – Наверное, случилось, – говорю я тихо, не сводя глаз с синего жеребца. – Он мне нравится, кажется… – Джейми? – догадывается Лира, и тоже смотрит на него. – Джейми, – отвечаю я. – Только не говори никому. Единорожка, глянув на меня, вздыхает, но ничего не говорит. Однако я и так прочла всё в этом вздохе… Она ведь всё знает. И хочет сказать, что нам нельзя любить. В таких условиях, это только страдание… ведь я, наверное, никогда не смогу обнять его, поцеловать, взъерошить его гриву, цапнуть за ушко легонько, провести с ним столько времени, сколько хочу… Законы. Всё эти жестокие законы людей. Мы так и сидим у ограды, молча. Но мы отлично понимаем друг друга.

*****

       …Джейм младше меня на один год, на самом деле. И даже не выделяется ростом – такой же, как я. Далеко не самый большой и сильный из наших жеребцов. Но он всё равно мне нравится. Он тоже земнопони, такого интересного тёмно-тёмно-синего цвета шёрстки, с несколько короткой, но вечно взлохмаченной гривой. Глаза у него карие, как и у меня… Я мало знаю о нём, если честно. Может, он совсем не такой, каким я, дурочка мечтательная, навоображала его себе… Во время разминки мы редко оказываемся рядом, а другого случая пока и не было. Мы почти не говорим – всегда что-то мешает. Или кто-то. Только его внешность, его манера держаться, его жесты и взгляды, и те редкие моменты, когда мы всё-таки говорили, оставили какой-то след. Похоже, и он считает меня загадкой… ровно по тем же причинам. До того, как между нами что-то пробежало, я считала себя невзрачной. Обычная земнопони. Никаких особенных талантов или способностей. Шёрстка каштановая, грива и хвост почти гладкие, лишь слегка завивающиеся в кончиках, но не очень длинные. Рост в холке и до метра не дотягивает – средний, ни то, ни сё. Я, конечно, слежу за собой, как могу, и у меня нет никаких дефектов, и Старина Гэйб говорит временами, что моё здоровье круче, чем у всех его ковбоев, но у меня всё-таки не самый лучший характер, и самая обычная внешность. Каковы мои шансы там, где больше кобылок, чем жеребцов? Как же я волновалась, когда впервые поймала его взгляд…        …Задумываться во время работы очень вредно. Сейчас Гэйб резво катит к дому ту самую тележку, в которую я была запряжена – только теперь в ней лежу я, еле сдерживая слёзы и стоны. Это же так больно, на самом деле – перелом ноги в области пясти. Случилось это глупее некуда. Гэйб прихватил меня на помощь с транспортировкой кое-чего – хотя моя очередь работать ещё не скоро. Но я просто, как говорится, под руку попалась, а подводить я, при всей своей вредности, как-то не умею. Зато Старина думает, что я, ленивая и вредная задница, на самом деле верная, трудолюбивая и всё такое… И вот мы шли по двору, от машины, и я, вспомнив, как успела перекинуться с Джеймом парой словечек утром, задумалась. И наступила как раз в свежую горстку земли, оставленную каким-то кротом – а под горсткой оказалась ямка – и споткнулась. Очень неудачно – если такие дела вообще бывают удачно. Да ещё тележка, по инерции, добавила остроты ощущений… Хорошо, что Старина не растерялся. Мигом сбросив на траву то, что он нёс сам, и сцепив с меня тележку, он осторожно помог мне вытащить ногу из ямки, и, взяв на руки, положил в тележку же, и сам потащил её к дому, заворчав себе под нос разные нелестности и в мой адрес, и в адрес крота, и в адрес транспорта, да и правительству и отправителю груза здорово перепало. – Ох, Сандра, Сандра… – бурчит он сокрушённо, и, остановившись у порога, берёт меня на руки и несёт в дом. В жилище людей я никогда не была, и даже любопытно немного… хотя боль отвлекает. Смотрится интересно. Жилище кажется таким захламлённым и тесным… Только много синтетики, и везде чувствуется электричество. И очень много вещей и мебели. Очень много. Я бы всё время спотыкалась. Неужели людям так всего не хватает? Старина не задерживается в комнате, впрочем. Несёт меня к медпункту хозяйства – он пристроен к дому, и там два выхода. Сейчас короче через дом… – Та-ак… – Гэйб укладывает меня осторожно на койку, достаёт с полки над столом специальный сканер и делает снимок пострадавшей ноги, а потом, взглянув на результат, качает головой, вздыхает недовольно и смотрит на меня. – Ты действительно необычная, Сандра. Ибо так сломать ногу ещё надо умудриться. – Он хмыкает, и я тоже невольно улыбаюсь. – Давно такого неудачного перелома не видел. Ладно… – Он убирает оборудование на место, и, достав с полок всё, что нужно для фиксации и перевязки, принимается за дело. Это неприятно. Но я принципиально больше не издаю ни звука. Какой смысл? Разжалобить Старину? Он и так страдает по нашему поводу. Особенно из-за промашек в прошлом. Я даже подозреваю иногда, что он и сам «brony», хотя… – Засранка, – ворчит он, перевязывая место перелома. – О чём ж ты думала? Уж не о том ли охламоне синем? Гэйб, я тебя люблю, конечно – немного, самую малость, не зазнавайся – но если ты ещё раз назовёшь Джейма охламоном, то я лягну тебя по коленям. Лучше называй меня засранкой дальше, если кого-то необходимо обзывать – я это заслужила. Я та ещё задница! – Ладно. Кто ж хоть раз не ошибается, – вздохнув, говорит Старина, закончив своё дело, и смотрит на меня пристально. – Ну как, живая? Я киваю просто, стараясь показать, что всё хорошо. Хотя не всё хорошо – ещё болит, всё-таки. Но ему необязательно знать об этом. – Ну смотри. – Гэйб, хмыкнув, берёт салфетку из аптечки и осторожно вытирает с моих щёк слёзы, а затем, успокаивающе погладив меня по спине, убирает всё и собирается уходить. – Ну, ты пока полежи здесь немного. Передохни. Я сейчас вернусь. – И он выходит – наверное, чтобы закончить с теми делами, от которых я его так глупо отвлекла. Проследив за ним, я укладываюсь поудобнее и рассеянно рассматриваю интерьер, стараясь отвлечься от боли. Хотя о каком интерьере речь? Вы видели эти медпункты, конечно же… Всё так бело, чисто, типично, скучно… Так это глупо получилось, в самом деле. Только шла, думала о своём, мечтала о Джейме, был тёплый, обычный вечер… и вдруг этот перелом, как пощёчина из-за угла. И перенос сюда – даже не запомнилось, как. Тишина и одиночество тут, в скучном медпункте, свалились, как молоток на голову… Даже кажется, что прохладно. Поёжившись, я ложусь на другой бок – при этом пострадавшую ногу опять кольнуло – и рассеянно рассматриваю местные штуки. Взять хоть этот сканер… Судя по тому, что Лира рассказывала, нашей цивилизации были знакомы рентгеновские аппараты. И сами люди кое-где ещё пользуются ими. А этот сканер, однако, штуковина лёгкая и простая в пользовании, и результат сразу на экране… Приятно, что люди изобретают не только оружие. Но эти штучки пока дорогие… и о чём Старина думает, тратясь так на наше дело – непонятно. Старина возвращается где-то через часа два. – Вернул уже вашу братию домой, по загонам, да задал жрачки свежей, – говорит он довольно. – Ну, как ты, вредина? – Прохладно и скучно, – буркаю я отвлечённо – хотя он, конечно, практически не понимает нас, даже несмотря на все эти годы работы с нами. – Как-то вредно звучит. – Гэйб усмехается. – Ну, раз ёрничаешь, значит, дела на поправку идут. – Он заботливо укрывает меня – будто понял всё-таки, что я сказала, и направляется к выходу. – Сейчас, пойду накопаю тебе тоже перекусить что-нибудь. Это было бы кстати.        …Я так и лежу здесь, на койке, не двигаясь. Пусть думают, что я ещё слаба, или в полудрёме, или типа того… Старина проверяет кое-какие бумаги и дела, сверяясь с компьютером изредка. Эти компьютеры – тоже интересные штучки, и как я поняла – многофункциональные. И для работы и для развлечений. Меня, если уж прямо, второе чуть пугает – наверное, среди людей полно тех, кто просто прилип к этим штукам, во вред прочей жизни… Уже поздний вечер. На ферме уже ничего не происходит – сейчас, наверное, все пони уже спят… Надеюсь, Лира там догадалась взять Джинни к себе под бочок. Хотя конечно же догадалась – это я, дурында, могла бы забыть… Хлопает входная дверь – та, что со двора – и слышны цокот и шаги. Наверное, ещё одному пони не повезло с чем-то сегодня… Цокот затихает, только человек идёт дальше. Я, чуть повернувшись, замечаю Гарри – и успокаиваюсь. Он тоже «свой», всё-таки – ни разу не поднял на нас руки, и даже иногда «ништяки» подбрасывает – вроде свежих груш и яблок… – О, Сандра. – Гарри критично смотрит на меня. – Что уже случилось? – Перелом правой передней, пясть, – отвечает ему Гэйб отвлечённо. – Угадала копытом в нору – опять кроты у нас тут завелись, надо бы потравить. Что у тебя? – Да так… – Молодой ковбой, присев в кресло напротив стола, вздыхает устало, и, сняв шляпу и пояс с оснащением – уже, вероятно, надоевшие за рабочий день – складывает их на второе кресло. – Тоже сплоховал с помощником сегодня. У нас день такой, наверное… Джейми схлопотал порез плеча. Слева. Я перевязал кое-как, но, боюсь, могло дойти до мышцы. Услышав имя моего горе-возлюбленного, я сначала взволновалась. А теперь даже как-то забавно. Выходит, мы оба такие недотёпы. Хотя… какая-то я жестокая – ему больно, а мне забавно… Если только он не попал по той же глупости, что и я – думая о чём-то… или ком-то… Кто знает?.. – Так какого хрена, давай его сюда, проверим, – говорит Гэйб сразу, даже отодвинув папки и клавиатуру и отложив бумаги. – Я думал сначала тебя позвать, не знал, что ты тут уже. Во входной он, – как бы извиняясь, отвечает Гарри, и поворачивается ко входу. – Джейми! Я, как-то сразу словно проснувшись, смотрю на вход. Даже сердце забилось чаще… Глупости, и мне стоило бы одёрнуть себя. Но это всё-таки Джейми… Он проходит мимо меня, чуть прихрамывая, и я спрашиваю тихо: – Ты помнишь? – так, чтобы только он слышал. Джейми, на миг остановившись, смотрит на меня… и еле заметно кивает. – Пусть знают, – говорю я. Какой-то миг я боюсь, что Джейми не поддержит меня. Смотрю на него, стараясь не показывать волнения… но, может, всё-таки видно, как я волнуюсь. Но он так и стоит там, смотря на меня. Наконец, он делает шаг вперёд… и ещё ближе… а я чуть приподнимаюсь и тянусь к нему… и наши носы соприкасаются, мы закрываем глаза – и нежно трёмся щёками. Я так мечтала об этой близости. Об этой нежности. О его тепле… Однажды, получив одну из тех редких минут, когда мы могли перекинуться хоть парой слов, я сказала, что нам стоит рискнуть и дать понять Старине, что не всё так просто. И Джейм поддержал меня. Но мы не знали, когда будет такой момент… И вот сейчас – именно то, что нужно. Мне даже интересно сейчас, что скажет Гэйб… – Джейми, что ты творишь? Оставь её в покое! – Гарри поднимается с места. – Не бойся. Он не тронет тебя, – шепчу я Джейми на ухо, не открывая глаз, и прижимаюсь к нему ещё больше. Я чувствую, как он вздрагивает. Мои слова его не успокаивают… – Не уходи. Пожалуйста. Не уходи, – прошу я, но жеребец отступает назад, и виновато смотрит на Гарри, загнув ушки назад – будто опасаясь, что сейчас схлопочет удар по голове… – Сюда давай, проказник эдакий, – грозно командует ковбой, сделав ещё шаг ближе к нам, но Гэйб вдруг перебивает его – как всегда добродушно: – Эй, осади. Джейм хороший жеребец, а Сандра девчонка неглупая. Они знают, что к чему. Всего лишь сказали друг другу «привет», что ж такого? Всего лишь «привет»? Да ну вас! Это был самый прямой намёк в истории всех намёков! Я его люблю, засранцы! – Такого того, что есть один закон, – напоминает Гарри сухо, но всё-таки следует совету Старины – тем более, что Джейм подошёл уже к ним – оставив меня «в покое». – Я напомню – нельзя позволять встречаться жеребцам и кобылкам. Дела, сам знаешь, и так идут неважно, нас чешут каждый месяц, и проблемы нам ни к чему. – Законы… – Старина хмыкает и поднимается с места. – Ладно, ваша взяла, но я чую, что скоро эти законы просто некому будет издавать. Слыхал, что творится в северных штатах? – Ну, это «скоро» набежит, тогда и посмотрим, – тоже улыбнувшись, говорит Гарри – всё-таки и он, хоть немного, сочувствует нам, и, подхватив Джейма на руки, подсаживает его на койку, а Гэйб достаёт и раскрывает аптечку и берётся за рану жеребца. Интересно, нас оставят тут на ночь? В смысле, обоих? Дела у нас неважные. Думаю, нам нельзя пока в загон. Это было бы так прикольно… Джейми снова смотрит на меня, и я читаю в его глазах те же мысли. Правда, не так откровенно и решительно. Он почему-то побаивается людей… и вообще много чего… но ничего – когда я возьмусь за него, всё будет хорошо. И я когда-то боялась всего… а теперь боюсь только одного – потерять тех, кто мне дорог. А остальное… я даже не вылезу из своей горки сена. – Оставим его тут на ночь? – спрашивает Гарри – как бы невзначай покосившись в мою сторону. Гэйб, вздохнув, посмотрев на него, потом на меня, и, наконец, на Джейма, убирает всё обратно, кладёт аптечку на полку, и, не поворачиваясь к нам, отвечает: – Я поставлю на их благоразумие. Мне уже не терпелось услышать, что же он ответит. Но… благоразумие? Ха-ха. Хорошая шутка. – То есть, оставим их тут, обоих? – Гарри щурится. – Да, – просто говорит Гэйб. – Ла-адно, – протягивает молодой ковбой с сомнением, и они оба, подхватив бумаги со стола, уходят, напоследок выключив свет и оставив только ночное освещение – пару ночников с таким успокаивающим фиолетовым свечением… Да ладно, будто мы прямо сразу начнём разносить тут всё в хлам. Едва за ними хлопает дверь, Джейми неловко спрыгивает со своей койки – хотя заметно, что ему больно сейчас скакать так – и, взмахнув ко мне, устраивается рядом, бок к боку – осторожно, чтобы не задевать меня, не причинять мне боли. Это так трогательно. – Привет, – говорит он тихо, глядя на меня – хоть и застенчиво, но всё-таки… – Привет, – отвечаю я, улыбнувшись. Мы ещё так много хотим сказать друг другу. Мы впервые можем это… и никто не будет смотреть в нашу сторону, мешать или перебивать, смеяться или отвлекать… Но мы просто смотрим друг на друга. Интересно, он не имеет чего-либо против поцелуев? Лира говорила, что далеко не все пони любят этот… способ выражения привязанности. Хотя многие люди думают, что мы все любим нежности, и сами тоже постоянно давят на это… Как будто то, что мы такие маленькие, по сравнению с ними, и «красочные» и пушистые, сразу значит, что мы – какие-то сопливые и слабоумные… Чуть прищурившись, я подаюсь ближе к нему… и лёгким движением, похожим на кивок, даю ему понять, что жду его шага. Джейм тоже щурится – будто любуется мной… и, закрыв глаза, и наклонив голову набок, медленно подаётся ближе. Я чувствую мурашки по спине, когда наши губы соприкасаются. Кажется, я даже распушилась, как в зимнюю пору, и щёки и ушки покраснели. Мамочки, это реально происходит? Он целуется так неумело, даже слегка робко… Опыта никакого… но это же хорошо, наверное – значит, других историй не было, так? Тем более, что я и сама не мастер… Хотя мне уже девятнадцать, казалось бы. В другой ситуации было бы стыдно. Это же я! Я всё могу! Когда в ход идут языки, я чувствую что-то новое. Какое-то тепло чуть ниже животика, и это ощущение, похожее на электрические разряды, пробегающие по волоскам хвоста… Я невольно вздыхаю – и понимаю, по характеру движений, по новому напору, что это очень возбуждает Джейми. Теперь он не так робок… и мне это так нравится. Смелее, жопка… Я люблю в нём всё… может, мне так сейчас кажется, но всё-таки. Его взъерошенную гриву, его острые ушки, загнутые сейчас чуть назад, его карие глаза – он ещё так щурится в этот момент, с чувством… продолжает любоваться, наверное… И мне интересно, разделяет ли он эту привязанность, что его привлекает? Когда он отнимается – перевести дух – и смотрит на меня, я спрашиваю: – Что тебе нравится, Джейми? Чего ты хочешь? – Я не знаю, – отвечает он тихо. – Я просто давно хотел… побыть с тобой. – Я тоже хотела побыть с тобой, – признаю я честно. Потом мы ещё долго целуемся, и трёмся носами и щеками, и облизываем друг другу мордашки – ещё полчаса, наверное… Если это всё-таки нравится нам обоим, почему бы не научиться, как приятнее, как интереснее? Я уже не боюсь с ним попробовать всё, что только захочется. И он, наверное, теперь тоже перестал бояться… – Ты бы хотел увидеть Эквестрию? – спрашиваю я потом. – Хм… ну… наверное, нет, – чуть замявшись, отвечает Джейм. – Нет? – Меня это удивляет. Впервые слышу, чтобы пони Эквестрии не хотел увидеть Эквестрию… – Чуть-чуть страшно, если честно, – признаётся жеребец, хоть и серьёзно, но как-то… не смотря мне в глаза. – Джек рассказывал, какое оружие люди использовали там иногда… Представь себе, как выглядит наша страна… сейчас, после войны. – Мы бы всё восстановили, – возражаю я уверенно. – Не могли же люди сжечь весь мир. Ведь не могли же?.. – Были слухи тогда, что принцессы, в последний момент, успели сделать что-то… – говорит Джейми, помолчав немного – как-то неохотно и мрачно. – Что, если они выпустили на волю что-то жуткое? Я смотрю на него, уже не в силах спорить. Одни только страхи. Создаётся такое впечатление, что ему… нравится здесь. А на Эквестрию и свободу ему чуть ли не начхать… Неужели я так плохо знаю тебя, Джейми? – Скажи честно… ты сдался, или боишься чего-то? – интересуюсь я прямо, чуть нахмурившись и глядя ему прямо в глаза. Лучше я узнаю это сейчас… чем потом, когда всё может зайти далеко. – Я боюсь, что мы, как цивилизация, проиграли, – так и избегая моего взгляда и даже чуть опустив нос, говорит Джейми. – И скоро просто исчезнем. Мы не проиграли. И не исчезнем. Не говори так. Мне хочется крикнуть ему это в морду. Но какой смысл?.. – Ладно, – вздохнув, говорю я. – Неважно. Чего нервничать зря? Ну его, лучше залягу дрыхнуть. Надеюсь, что во сне я увижу Эквестрию. Ничего не кончено, пока мы живы. Я надеюсь, Джейми это поймёт. Дурачок. Хоть и милый дурачок. Я по-прежнему хочу его. Только сначала выбью из него эту дурь со страхами.