Никогда

Последним желанием Корсини было, чтобы Валентин присутствовал на его казни. Отказаться возможности не было, за приговоренными к смерти конституционно было закреплено право на исполнение последнего желания. Если бы Валентин отказался, смертельный приговор откладывали бы до бесконечности — такой прецедент был, когда супруг одного из приговоренных шесть лет отказывался явиться на казнь, тем самым продлевая жизнь осужденного. Теперь отказ без причины являлся уголовно наказуемым. Корсини лежал на операционном столе, пристегнутый ремнями, и улыбался. Очень неприятно улыбался, глядя на Валентина, стоящего за пуленепробиваемым стеклом. К Корсини подошел медтехник с закрытым маской лицом и ввел ему в вену иглу от капельницы, наполненной анестетиком. Адмирал продолжал улыбаться, глядя на Валентина. — Они могли бы сэкономить на инъекциях, — произнес чей-то голос прямо над ухом. — Я с удовольствием сам бы задушил его. Или отравил крысиным ядом. Валентин посмотрел на высокого, худого как палка омегу, от которого ужасно несло дешевым табаком. Захотелось чихнуть и прикрыть нос. Это был супруг Корсини собственной персоной. Валентин не был с ним знаком и, откровенно говоря, не имел никакого желания знакомиться. Но видел мельком интервью с ним и в суде, когда тот давать свидетельские показания. В суде он был собран и прям, а сейчас, длинные седые волосы выбились из хвоста, а одежда находилась в беспорядке. Вид в общем усталый и потухший, лицо изборождено морщинами. Валентин отодвинулся на всякий случай подальше — некоторые люди реагировали на него неадекватно. Около дома постоянно ошивались непонятные личности, время от времени устраивавшие пикеты, то в защиту Валентина, то против. Иногда, впрочем, совершенно невозможно понять, на стороне они омеги или нет, или вообще эти люди собрались здесь по другому поводу. Валентину было все равно — ему и детям не мешали гулять в парке, и ладно. Фонды имени Алистера Моргана работали исправно, совершенно неожиданно появилось большое количество меценатов, желавших пожертвовать на благо энную сумму денег. От человека, чьего мужа он сдал суду и обрек на смерть, можно было ожидать чего угодно. Супруг адмирала Корсини усмехнулся так, будто слышал все мысли Валентина. — Вряд ли вы счастливы видеть меня, господин Эркарт. Не беспокойтесь: тот, к кому я испытываю ненависть, находится за стеклом. Они оба посмотрели на адмирала, продолжавшего все так же мерзко улыбаться. Яд уже ввели, так что в течении пятнадцати минут все должно было закончится. — Вот поганец, — сказал старый омега, доставая из кармана пачку сигарет, и прикуривая одну из них. — Даже не посмотрел на меня, а ведь мы были женаты сорок лет. Я год горевал по нему, а он развлекался с этим шл… Алексом Морганом! Сигарету он так и не сунул в рот, задумчиво поводя ею из стороны в сторону перед носом Валентина. Тот, как и многие омеги, не мог терпеть запаха табака, его затошнило, закружилась голова. Валентин был вынужден опереться о стекло и прикрыть глаза. — Вот черт, — выругался старый омега, бросая сигарету на пол. — Простите дурака, совсем о вас не подумал! Он подошел к двери, открыл ее и крикнул в коридор: — Эй там, кто-нибудь! Принесите стул и воды! А затем сам бережно помог Валентину сесть. — Почему мы вообще остались в комнате одни? — спросил Валентин, когда в голове прояснилось. — Как можно оставить без охраны супруга казнимого и того, благодаря которому казнимого казнят? Валентин не боялся: с ним был Малыш, лучшая из защит. — Я заплатил, — пожал плечами старый омега. — Пятнадцать минут с вами наедине на виду у моего умирающего бывшего мужа стоили мне в бриллиантовый гарнитур… пусть знает, гад, что я до вас все-таки добрался. Они снова посмотрели стекло на Корсини. Тот лежал не двигаясь, по лицу катились бисеринки пота, он побледнел, его трясло. Но он все так же мерзко улыбался. — Недолго осталось, — удовлетворенно заметил почти вдовец адмирала. — Я, кстати развелся, получил бумаги позавчера. Теперь свободен, как ветер. На полгода или чуть больше. Мда. Омеги — молодой и старый — помолчали, одинаково равнодушно наблюдая за тем, как за стеклом умирает человек. Валентину хотелось домой, зарыться в постель, обнять детей, а он был вынужден сидеть здесь и ждать, пока Корсини испустит дух наконец. — Вам привет от Кевина Мак-Дугала, — нарушил тишину старый омега. — Его тоже скорее всего казнят. — Надеюсь, меня он любоваться на это не пригласит, — рассеянно ответил Валентин, вспоминая, как Малыш упрашивал его остаться дома. Он предлагал отправить вместо омеги созданную им точную копию. А они бы пошли гулять в парк аттракционов, ели бы сладкую вату и не думали о плохих людях. Малыш обожал сладкое, не ел ничего из того, что не было посыпано сахарной пудрой и не вязло на зубах. Недавно он съел за раз килограмм шоколадных конфет и покрылся сыпью. Валентин тогда его впервые отругал, как следует. Малыш был в восторге — папа забыл, что его ребенок не человек, он испугался и повел себя с малышом как с человеком. Валентину аж сердце кольнуло от того, какой восторг тот ощутил от того, что кто-то на минуту забыл о его происхождении. А сыпь малыш потом убрал. С двойником ничего не вышло — как бы малыш не старался, чувствовалась в нем некая неуловимая чуждость, чувство угрозы, та самая «зловещая долина» Подключенные к Корсини аппараты измерения жизнедеятельности издали писк, и электрокардиограф показал прямую линию. — Ну вот и все… — удивленно произнес старый омега. Его лицо неуловимо изменилось, приобретя выражение боли и грусти. — Я был знаком с ним полвека, был замужем за ним большую часть своей жизни. А теперь он умер, предварительно разрушив мою жизнь до основания. — Послушайте, — сказал Валентин вставая, — мне очень жаль вас, вашу загубленную жизнь и так далее, но причем тут я? Старый омега усмехнулся, вытряхнул очередную сигарету из пачки, помял ее в руках, и засунул на место. — Я через полгода, максимум год, умру. По крайне мере, врачи в этом уверены. — У вас осталась собачка, заботы о которой не на кого развесить, кроме одного излишне совестливого и ответственного омеги? Я не болею комплексом спасителя мира, и не намерен брать на себя ответственность за всех людей скопом. Письма с просьбами помочь, приходили постоянно. Многие люди почему-то считали, что раз Валентин помог когда-то чете Кроули, то теперь он чуть ли не обязан бесплатно кормить, поить и чесать пятки любому желающему. Как будто то, что он сделал, было мало! С Нетинебудет уже вернулись в метрополию почти десять тысяч, как только поняли, что там не текут молочные реки, и манна небесная не падает в руки. Впрочем, оно и к лучшему — если ненадежные люди будут отсеиваться сами по себе. Валентин встал, проводил взглядом медтехника, увозивших накрытое простыней тело. — Подождите, — сказал ему в спину теперь уже точно вдовец адмирала Корсини. — Помощь нужна не мне, а ребенку! Сыну Кевина Мак-Дугала и моему внуку! Валентин остановился. *** Мой Мирцелл был, мой омега-сынок был красавцем, умницей и излишне романтичным. Что поделаешь — домашний мальчик, никогда не знал ни в чем отказа. Откуда ему было знать, как много в жизни значат деньги, связи… Влюбился в бедняка-студента, к тому же не красавца, и без особых перспектив. Мой муж был в ярости — он представлял себе, что выдаст Мирцелла за какого-нибудь генеральского сынка, за того же Рассела Моргана, к примеру. Или еще кого из золотой молодежи военных династий. Мирцелл сбежал, обвенчался, и Корсини запретил даже имя его упоминать. Кевин меж тем работал, поднимался из самых низов и вскоре уже имел вес в научных кругах. Этим вы с ним похожи, господин Эркарт. Мирцелл был ему хорошим мужем, поддержкой, родил ему сына. Все было прекрасно, пока десять лет назад они не попали в аварию. Иногда я склонен подозревать, что в этом есть вина Корсини. Но теперь уже не узнать. Мирцелл скончался на месте, ребенок  уже десять лет лежит в детском хосписе, полностью парализованный, он не слышит, не видит и не ощущает ничего. Страшно представить его безграничное одиночество. Иногда я думаю, что лучше бы он совсем был овощем, потому что если там, внутри, в беспросветной тьме остался разум, он давно уже свихнулся. Семь лет Кевин крутился, как белка в колесе, работая на оплату услуг массажистов, анализы и уход для сына. Потом — сдался и пришел на поклон к Корсини. Попал к нему в рабство. Это ничуть не оправдывает его темные делишки на службе космофлота, но все же… — Почему же Мак-Дугал ни разу не упомянул о сыне? Ни в суде, ни мне? — Кевин горд и поглощен чувством вины. А еще он хочет как можно скорее умереть, просил меня отключить маленького Анжело от аппарата. Он думает, что быть может, там, после смерти сможет встретиться с мужем и сыном. Старый омега подошел в плотную к Валентину. — Я просто хочу знать — жив мой внук или нет? Если… если там на кровати в больнице лежит просто тело, я с чистой совестью отключу его от аппаратов и присоединюсь к нему и моему сыну через полгода… Пожалуйста, попросите сына дать мне ответ! Я не могу умереть и оставить внука одного! « Малыш?» — мысленно спросил Валентин и получил в ответ бурю эмоций. Малыш сидел в песочнице, самозабвенно строя замок. Его обвивал теплый ветерок, солнце грело спину, слышались звонкие детские голоса. Малыш изучал человеческое общество, изучал тех, с кем ему придется взаимодействовать через двадцать лет. Попав в первый раз в детское общество, Малыш сделал ошибку — создал из песка настоящий волшебный замок: с песочными солдатами и конями, марширующими под стенами, с зазеленевшими деревьями в роще, созданной из сухих палок… Малышня была в восторге. А Валентин отозвал старшего сына в сторонку и тихо спросил: — Кто ты? Кем ты хочешь быть? Другом, или чужаком, от которого никто не знает чего ждать? Человеком или машиной? Если ты хочешь адаптироваться в человеческом обществе, не стоит выпячивать чуждость… Будь таким же как они, Питер. Ты пришел сюда играть, так играй на равных. С тех пор Малыш старался быть человеком настолько, насколько мог. Только один раз он отошел от этого правила, с молчаливого одобрения Валентина — когда один из детей упал с качели и сильно ушибся. Это было не исполнение мелких прихотей, а действительная и нужная помощь. «Ты ведь слышал, о чем мы говорили, Питер? Ты сможешь помочь?» — мысленно спросил Валентин, выныривая из воспоминаний. Малыш вылез из песочницы и отряхнул коленки от песка. «Человеческое тело очень сложная штука, — задумчиво ответил он. — Все, с кем я входил в контакт, умирали. Кроме тебя, папа.» Валентин передал слова малыша своему собеседнику. Старый омега только усмехнулся. — Мне и Анжело нечего терять. «Не забудь предупредить кого-нибудь из гувернеров, что ты уходишь. — мысленно добавил Валентин, и назвал адрес хосписа, в котором лежал Анжело. — Подожди меня там, на улице. Я люблю тебя, Малыш.» Малыш молчал. Валентин уже сел на заднем сидении такси, когда его старший сын наконец ответил: « И я люблю тебя… папа» *** Анжело помнил, как они ехали вместе с папочкой и отцом из Луна-парка. Потом… потом что-то случилось, папочка так громко кричал. Было очень больно, так больно, что думать невозможно. А когда боль закончилась, на ее место ничего не пришло. Было темно и страшно. Анжело кричал и не слышал своего крика. Темнота висела непроницаемой завесой и тела будто не было. Один раз Анжело залез в отцовскую библиотеку и прочитал древний пре- древний рассказ о том, как люди придумали телепортацию и непослушном мальчике, который телепортировал не во сне, как все остальные люди, а бодрствующим и сошел с ума, потому что прожил за насколько секунд телепортации целую вечность в одиночестве.* Этот рассказ сильно напугал Анжело, и ему часто снились кошмары о вечном одиночестве… Папа тогда его поругал за то, что он читает книжки, которые не подходят ему по возрасту. И вот теперь Анжело оказался в своем кошмаре. Он потерял счет времени, и мысли его были тягучими и долгими, как его одиночество. Он не знал, сколько времени прошло — год, сто лет, а может быть всего день, когда одиночество закончилось. За Анжело пришли. Это был маленький бета лет пяти с большими синими глазами и золотистыми кудряшками. И вместе с ним пришли звуки, и свет, и тело вернулось. — Привет, - сказал бета. — Меня зовут Питер, и я пришел за тобой. Пойдем… жить?