Никогда

Истребитель оказался еще более неисправным, чем казалось поначалу. Это Рассел выяснил уже выйдя за пределы атмосферы. Руки у него ощутимо дрожали, когда он опустил их на горящую мягким зеленым светом панель управления. Искусственный, лишенный эмоций голос произнес: — Синхронизация с системами приближена к критическому уровню в шестьдесят процентов. Вы уверенны, что готовы активировать ручное управление? — Уверен, — сквозь зубы ответил Рассел. Отвратительно. Раньше его уровень синхронизации составлял восемьдесят пять-девяносто процентов, и он мечтал понизить его до пятидесяти, с таким низким показателем его бы в космос не выпустили. Правда, столь низкий показатель указывал на то, что со здоровьем явные нелады. У Валентина, к примеру, раньше, на пике формы, синхронизация с системами достигала девяносто пяти -девяносто семи процентов, то теперь — в лучшем случае тридцать. Рассел чувствовал, как колотится сердце. Система тоже знала об этом, и не преминула заметить: — Высокий уровень адреналина. Рекомендовано успокоиться. — Заткнись, жестянка, — ответил Рассел. — Нам с тобой умирать через восемь часов, так что это неважно. Как все просто, удивленно подумал Рассел. Он пустил свою жизнь под откос из страха перед смертью в космосе, и что в итоге? Он все равно умрет именно так. Не стоило ли идти к своей смерти прямым путем? Быть может, он уже был бы мертв лет пять… Валентин был бы вдовцом. И вспоминал бы о Расселе что-нибудь хорошее, а не как теперь. Неважно. Неважно! Истребитель медленно, тяжело поднялся. Кабина пилота истребителя узкая, как гроб. Под человека выделено минимум места, кресло позволяет оставаться в полулежачем-полустоячем положении. Такая странная конструкция позволяет правильно распределить вес тела, избавить от дискомфорта и затекания. Для любого нормального пилота это всего лишь рабочее место, для Рассела — гроб. Эта ассоциация преследовала его с первой минуты в симуляторе Летной Академии. И от нее было не избавиться. Итак, он добровольно лег в гроб. Руки дрожали. Но нажимали на нужные кнопки, тянули за нужные рычаги. Страх и отвращение никуда не делись. Просто теперь Рассел был отдельно, а они отдельно. Он зачем-то пытался написать прощальное письмо. Не папе. С папой и так все понятно. Валентину. Но в голову лез всякий бред. Что сказать: «Люблю, прости идиота»? За такое не прощают. Единственный способ искупить все, что он натворил — умереть. И умереть не просто так, а с пользой. Нужно быть благодарным судьбе за предоставленный шанс. Валентин все-таки победил. Он сделал Рассела чуть лучше. *** Валентин проснулся рано утром — сказывалась разница с корабельным временем и здешним, планетным. Ричард спал на боку, на самом краю постели, стараясь не потревожить омегу. Стоило Валентину пошевелиться, как он открыл глаза и улыбнулся. — С добрым утром! — С добрым утром, — откликнулся Валентин и потянулся всем телом, чувствуя небывалую легкость. — Мне снился такой странный сон. Будто бы я лечу на истребителе. Старом, раздолбанном истребителе, который того и гляди рассыплется. И руки… Валентин оборвал сам себя. Во сне он видел руки, но не свои, чужие. Широкие альфьи ладони с обгрызенными ногтями и несмываемыми пятнами мазута. Знакомые, слишком знакомые ладони. — Так что же там со сном, моя любовь? — спросил Ричард внимательно. — Так, ничего, — откликнулся омега. — Во сне я был другим человеком и управлял истребителем. Мне иногда снится такое. Альфа ласково провел по его обнаженному плечу. — Ты скучаешь? По полетам. — Ужасно! Иногда это похоже на фантомную боль — я чувствую под пальцами панель управления. — А Петер? — Знает о моей тоске. Но мы оба ничего не сможем с этим поделать. Все правильно — родители часто отдают своим детям все самое важное. Вот и я отдал. Ричард притянул его ближе, обнял и поцеловал в седой висок, потом провел рукой по коротким волосам. — У тебя такие красивые волосы. — произнес он задумчиво. — Тебе не нравится, когда они длинные? Валентин издал короткий смешок. — Это грустная история. — Если не хочешь, не говори, — поспешно сказал Ричард. — У моего папы были очень красивые волосы. И очень длинные — кажется, он не стриг их ни разу в жизни, разве что кончики. Он всегда за ними ухаживал — в доме могло не быть хлеба, но всегда были всевозможные шампуни, кондиционеры, бальзамы и маски. Мне так нравились его длинные волосы, всегда хотелось их расчесать. Но папа мне не разрешал. Кроме одного раза… Валентин перевел дыхание, и продолжил ничего не выражающим голосом: — Он принял смертельную дозу снотворного, лег в кровать и разрешил мне играть с его волосами. Я был счастлив. Пока не понял, что это был отвлекающий маневр. Ричард не знал что сказать. Его всегда коробило, когда Валентин без всяких эмоций рассказывал о самых тяжелых событиях в своей жизни. Будто бы все это происходило не с ним, или не имело никакого значения. Психологу было где развернуться. И потому Ричард не лез в дебри души Валентина — он был излишне пристрастен. Потом они занимались любовью. Теперь ласково и никуда не торопясь, пока не принялись просыпаться остальные домочадцы. Тогда Валентин проскользнул в свою комнату и как раз вовремя — в комнату вошел, даже не постучавшись, папа Ричарда. Вырванные с мясом пуговицы на ночной рубашке вызвали у него улыбку, но никаких комментариев не последовало. Отец увел Ричарда колоть дрова, а Валентина утащили с собой на кухню омеги, готовить завтрак. Появился Малыш, одетый в домотканую рубашку и штаны и такой же босоногий, как и вся местная ребятня. Он как всегда крепко прижался к Валентину и попросил: — Ребята на речку идут. Можно мне с ними? Валентин вопросительно посмотрел на омег. Доверят ли они Петеру детей? Омеги молчали. — Да, конечно иди, — И мысленно прибавил: «Будь аккуратен. Не пугай их. Но если кому-то понадобится помощь — действуй.» Малыш кивнул и выбежал за дверь. Валентин хотел было расспросить его о своем утреннем сне, но отвлеченный разговором двух омег, замешивавших тесто для пастушьего пирога, решил поговорить с Петером чуть позже. Ричард вошел на кухню, держа руки за спиной и загадочно улыбаясь. А потом одним быстрым движением опустился на колени. В руках у него была простая, деревянная шкатулка, а в ней — не менее простые и скромные браслеты. Лицо у Валентина сделалось испуганным и странным. Он спрятал руки за спину, неуверенно улыбнулся и сказал: — Но. У меня все руки в фарше! Кто-то из омег засмеялся и подал ему полотенце. Валентин протянул руку, и Ричард наконец сделал то, о чем давно мечтал — застегнул брачный браслет на тонком запястье любимого. Валентин с интересом разглядывал браслет. Сделанный из термоглины и кожи, — бросового материала, браслет, украшенный стилизованным изображением тонких ветвей, привлекал взгляд своей оригинальностью и безыскусностью. Прямая противоположность тому ювелирном шедевру, что омега носил когда-то. Валентин провел кончиками пальцев по лицу Ричарда и нежно улыбнулся. — Откуда такая красота? — спросил он, любуясь переплетением черных ветвей на белом фоне. — Я сделал их сам. Когда учился на гончара. Здесь не приемлят дорогих украшений и все стараются, кто во что горазд. У моих родителей вообще браслеты вязаные. Валентин провел пальцем по выпуклому рисунку с еще большей нежностью. — Ну, когда я уезжал, я оставил их здесь — думал, что я, не наскребу денег на нормальные, что ли, если уж жениться решу. Папа их, как оказалось, хранил все эти годы. Сегодня я взглянул на них еще раз и понял — я делал их не для какого-то абстрактного омеги, а для тебя! Валентин почувствовал, что его не держат ноги, и опустился на колени рядом с Ричардом. Не отводя глаз от лица альфы, он почти на ощупь нашёл в шкатулке второй браслет — чёрный, украшенный тем же рисунком из ветвей и листьев, и надел его на руку того, с кем был согласен провести всю жизнь. На душе тут же стало легко и радостно, будто гора упала с плеч. И чего он только боялся? Слов подтверждения того, что и так кристально ясно? Ну что за глупость! Свет вдруг померк перед его глазами, звуки стали отдаляться, Валентин едва успел услышать, как встревоженно зовёт его Ричард. *** Рассел подал сигнал несколько раз, на разных частотах для полной уверенности, и откинулся на спинку, заложив руки за голову. Воздуха оставалось на сорок минут, топлива — по нулям. Рассел отключил бортовой компьютер, чтобы тот не гудел над ухом, и уставился в черный космос за панелью обзора. В тот отпуск они сняли бунгало прямо на берегу моря, вдалеке от человеческого жилья. Неделя одиночества. И много, очень много секса. В быту Валентин был неприхотлив и совершенно не приспособлен. Что с него возьмешь — ему никогда не приходилось заботиться о еде или одежде, все всегда за казенный счет. Свою сумку он разобрал стремительно, тем более, что там почти ничего не было, а догадаться разобрать и вещи мужа ему в голову не пришло. Поэтому Рассел бросил свою сумку неразобранной в углу, немым укором недомовитому омеге. Так она и пролежала до конца отпуска… Валентин разбудил Рассела через час после того, как они уснули, рывком стаскивая с кровати и указывая на окно. — Ты посмотри, какая красота! Рассел кое-как продрал глаза и уставился в окно. Океан, казалось, горел. Словно ненавистный космос пришел к порогу дома Рассела. — Не то звездное небо отражается в воде, не то светящаяся вода отражается в небе, — благоговейно произнес Валентин и взглянул в лицо Расселу. — Ради таких моментов и стоит жить, верно? — Это всего лишь биолюминесценция, — как можно небрежнее ответил Рассел. — Фосфорный планктон. Валентин рассмеялся и, перекинув ноги через подоконник, выпрыгнул на песок, как и был, совершенно голым. — Пойдем поплескаемся! — Дикарь! — проворчал Рассел. И крикнул чуть громче: — Надень плавки, не то крошечные рачки отгрызут тебе самое ценное, что у тебя есть. Омега только махнул рукой. Он шел будто по звездному небу, произнося глупые строчки из древнего стиха: — Белорунных ручьев Ханаана, Брат сверкающий — Млечный путь! За тобой к серебристым туманам, Плыть мы будем. О, дай нам взглянуть Мертвым взором на звездные страны! От этого голоса, от этих слов, и от этих звезд защемило в груди. Рассел вернулся в кровать и сделал вид, будто спит. На самом деле он не сомкнул глаз в ту ночь, даже тогда, когда Валентин вернулся в постель, прижался сзади, обнял. Рассела трясло от ненависти. И он сам не мог сказать, к кому ненависти было больше — к себе или к Валентину. Воздуха перестало хватать. Вот и все, конец. Но Рассел больше не боялся смерти. Он чувствовал, что он не один. Валентин был здесь. Незримо, неощутимо, но был. — О дай нам взглянуть, — прошептал Рассел одеревеневшим языком. — Мертвым взором на звездные страны. Потом свет в глазах погас. Валентин. Если бы Рассел смог любить, то… Неважно. Неважно. Неважно! Все закончилось! Все наконец закончилось. *** Валентин со стоном открыл глаза и встретился взглядом с обеспокоенным Ричардом. — Как ты, любовь моя? — спросил альфа. Валентин обнаружил, что его голова лежит на коленях Ричарда, а на полу, у постели, сидит Малыш. — Я? — рассеянно переспросил омега. — Я? Хорошо. — Что случилось? Питер молчит… — Рассел умер. — Что? Когда? — Только что, — грустно и светло улыбнулся Валентин. — Я был там, с ним. Помог уйти человеком. Ничего не говоря, Ричард крепко обнял омегу и поцеловал в глаза. Валентин понял, что плачет. Что ж, люди, какими бы они ни были, не должны уходить неоплаканными.