To Stop

«А потом мир превратился в боль и полумрак. Он лежал, полузасыпанный щебёнкой, в развалинах коридора. Холодный воздух подсказывал, что стену замка с этой стороны разнесло вдребезги, а липкая горячая струя, сбегавшая по щеке, — что он ранен. Потом он услышал страшный крик, от которого внутри у него всё оборвалось, — крик боли, какую не могли вызвать ни пламя, ни заклятие, и он поднялся, шатаясь, охваченный ужасом, какого ещё не испытывал в этот день, а может быть, и никогда в жизни…» (с) Гарри Поттер и Дары смерти, глава 31.

      Задирака в человеческом обличье сейчас выглядел под цвет шкуры своего дракона, стонал так, словно от него по кусочку отрезали плоть, и метался в бреду. От пота шкуры и подушка уже были мокрыми, но от самого парня можно было словить обморожение.       Астрид смотрела на этот ужас, понимая, как они все близки к смерти.       День рождения Иккинга они отметили торжественным прилётом в деревню с полумёртвой ношей на руках. Всевозможные празднества были отменены — вождь тут же всех заставил усесться на место и ждать приказа. А затем действовать — слетать туда за тем корнем, слетать сюда за теми травами, догнать Йохана и выкупить за любые деньги мази. Стоик постарел тут же на пару лет, а тонкие паутинки седины слишком выделились в его бороде.       — Нас мало, мало всадников, понимаешь? Тех, кто защищает от людей. И мало в принципе нынешнего поколения. А если Задирака умрёт — то и Забияка жить не захочет. Понимаешь? — Иккинг глядел на неё, как недобитое животное, молящее о смерти; Астрид лишь кивала. — Поддержи Забияку, хорошо? А мы узнаем, что там.       Астрид кивала, говорила, что поддержит. И пыталась.       Только неверящих — их не поддержать. Мёртвых — смешно даже.       Викинг в первый же день сказала, что, возможно, Задирака по глупости съел ту траву, из которой её племя делало яд для драконов. Смертоносный и быстродействующий. Ингерманы и Хэддоки тут же зарылись в книги в библиотеке, сверкая своими глазами. Сморкала лишь дёргался, говоря, что лучше ему книги в руках не держать, лишь помешает. Свитки были пыльные, чахлые, чуть тронешь — рассыплются. Иккинг ошалело рвал их из рук, не жалея рваными движениями раскручивал бумагу и жадно вчитывался в каждую руну. Потом отбрасывал помощникам, которые могли заметить больше на разумную голову. Астрид понимала — они не заметят, потому что там больше ничего нет. Иккинг рвал книги, переворачивал шкафы, практически был готов пытать Готти, которая лишь мотала головой и писала палкой на песке "На всё воля Богов".       — Да пошли эти Боги... да хоть в тартарары! Плевать я хотел на их волю!       Астрид уже даже голову в жажде небесной кары не поднимала; Боги всё равно за что-то обожали её жениха и никогда не наказывали за подобное грехопадение в сквернословии. Всё же смешивать пантеоны богов — это перебор.       В библиотеке она впервые увидела Сардельку в человеческом обличье. Пухлая девушка, она находилась в том возрасте, когда было сложно определить года на глаз по фигуре и лицу. Опрятная, с двумя русыми косичками и полными губами, она предпочитала контактировать только с братом и помогать только ему. Астрид попыталась с ней заговорить, но Рыбьеног покачал головой и мысленно попросил сестру принести немного камней.       — Она немая в человеческом облике, — просто сказал он, уставившись в книгу. Астрид смотрела на босые ноги, все в пыли и грязи, которые убегали на улицу. — И не любит своё лицо.       Все просто молчали, продолжая бесполезно пялиться в книги. Иккинг не обращал внимания на своего отца, сидящего в одной позе больше двух часов, а Астрид старалась не замечать бесполезность происходящего.       Задирака словно застыл в самом наихудшем состоянии, метался по кровати, видя призраков своих предков, но не переходя черту. Забияка была такая же — продолжение брата, она не могла нормально дышать или жить, когда брата рядом не было или ему было плохо. Астрид постоянно думала, что полудраконам даже в хрупком человеческом облике особо воздух был не нужен, но в итоге напоминала себе, что надо сглотнуть тот ком, висящий сверху глотки, и не судорожно вздохнуть.       Астрид превратилась в сиделку для двух неживших существ, которые, как оказывается, в любой момент могли сами себе сердце остановить, окончательно отчаявшись.       — Ну и что я тогда должна буду делать! — она сбросила со стола всю посуду, гневно уставившись на Иккинга.       Только почему-то он перед глазами плыл.       — Да хотя бы просто сидеть там! Позвать Готти, в случае чего! Вдарить им по груди, чтобы сердце снова запустить, — Иккинг подскочил, сверкая глазами и тяжело дыша через рот. — Я не могу его потерять, понимаешь? Тем более их обоих! Они — мои, понимаешь? Моё племя, моя стая!       Астрид, пусть прошло всего ничего, но Иккинга выучила хорошо — он знал, что делать, даже когда шанса практически не было. Он действительно был холоден в нужные моменты, умел действовать агрессивно и расчётливо, умел импровизировать. Но то, что видела девушка — трепыхание хвоста ящерицы, который уже оторван от тела.       Она что-то улавливала в глубине изумрудных глаз, определённо. Но всю боль не могла с ним разделить.       Особенно были мучительными разговоры с Забиякой. Астрид ощущала, что соприкасалась с миром Хель, и, о Тор, как было ей страшно глядеть в глаза Забияке.       Забияка была второй девушкой среди них, с ней можно было поговорить о том, о чём нельзя было поговорить с мальчишками (обсудить тех же самых мальчишек). Иногда поговорить об одежде, о ремёслах, просто посплетничать. Обсудить нечто красивое, пусть понятие красоты у них сильно разнилось. Посмеяться и подурачиться, не применяя особо грубую силу. Да, они обе не были приверженцами этого времяпрепровождения, но иногда это было необходимо; всё же они обе являлись девушками.       — Он не может умереть, да ведь, Астрид? Ты понимаешь меня? Он моя вторая половинка души, мы же близнецы, с кем я тогда буду пакостить? Может, это всего лишь сон... — Забияка дрожащей рукой поправила прилипшие ко лбу волосы брата. — Мы сейчас проснёмся и всё будет хорошо. Всё будет отлично.       В один из таких дней, когда молчание Забияке надоело, она произнесла:       — Да что ты можешь понимать, грязная человечка. Викинги, вы всегда стремились убить нас...       Астрид поняла, что порог достигнут. Её подруга, пусть и не такая близкая, как когда-то Хедер, но её единственная подруга сейчас медленно сходила с ума.       — Я прекрасно всё понимаю, Раф. На самом деле, меня выкрали ещё яйцом отсюда и растили вдали от настоящих родителей как бойца. Знаешь, клин клином вышибают, — она погладила Забияку от затылка по косам, чуть надавливая на спину, чтобы та села на пол обратно. — Меня растили как машину для убийств себе подобных. Но я вырвалась. Я семнадцать долгих лет была только среди врагов, ожидая, когда меня прирежут за то, что я не такая, как они. Но теперь я здесь, понимаешь, Раф? Я дома после стольких страданий. И вы с братом тоже моя семья. Я хочу свою семью, понимаешь?       Забияка заснула, положив голову на колени Астрид, впервые после происшествия с братом. В это же самое мгновение Задирака словно перестал так сильно метаться в бреду, а цвет его кожи стал чуть лучше — хотя, возможно, это было самоубеждение.       Астрид только и могла, что продолжать гладить намазанные рыбьим жиром волосы и не дышать, боясь, что из глаз хлынут капли моря.       Задираку растирали мазями, маслами, поили отварами, травами, настойками, пытались колдовать, давили на связь с драконом. Всё было бесполезно, лишь поддерживало его тело на том уровне, на каком его привезли в деревню.       Жители Олуха уже были готовы нести траур.       Иккинг будто враз окаменел, лишь дрожащие пальцы выдавали. А затем отвёл Забияку подальше, словно уверовал в её вменяемость, и долго с ней разговаривал. После диалога последняя вся просияла, даже чешуйками покрылась от радости, такими бежевыми, с зелёным оттенком.       — Ты что-то нашёл? — Астрид схватила Иккинга за руку, дёрнув того за рукав посильнее, чтобы остановился.       Рычаг давления на полулюдей — это глаза. Глаза выдавали их с головой, а сам взгляд передавал такие эмоции, которые не могли передать никакие баллады.       — Нашёл, — Иккинг глядел сквозь Астрид, теребя в руке тоненькую старую книженцию, пожелтевшую от времени. — Выводы не утешительные, если честно. Противоядие можно было бы достать из слюны дракона, вид которых давно вымер. По крайней мере, мы не знаем никого вплоть до Рима, кто бы обращался в Буволорда. Их слюна может исцелить яды, которые влияют на магический источник и на драконью сущность, — парень облокотился на перила, смиряясь с тем фактом, что ему придётся всё подробно объяснять, не отходя от дома старейшины.       — Подожди! — Астрид мотнула головой, вновь впиваясь взглядом в спину Забияки. — Почему она тогда такая счастливая?       — Мы не дураки, чтобы гоняться за призраками, но... — Иккинг почесал затылок и отвёл взгляд, силясь выследить брата где-то внизу, на земле. — Заражён магический источник и кровь Задираки. А если крови станет в два раза больше, как и сам источник, то есть шанс, что организм сам справится. Задирака пока борется, этого достаточно.       — То есть... всё, что вы придумали, так это обратить их насильно? Обратить их в одного дракона? Чтобы стало больше крови?       — Это последний шанс, если быть совсем честным. Задирака держится на ритуалах Готти связи с Забиякой. Ну, знаешь, всегда можно вернуться с того света, если кто-то на земле очень сильно этого хочет, — фраза была слишком обречённой, такой грустной, безжизненной. Едва ли воин на поле боя с дырой в груди восстанет, если его ждёт жена дома.       Астрид ощутила, как у неё подкосились колени. В ушах кровь била, а секира за спиной показалась неподъёмным ненужным куском металла. Зачем ей секира, если железяка ничего сделать не может?       — Всадникам же необязательно обращаться полностью, но каждый из них должен хоть раз в жизни это сделать, так? — девушка придвинулась поближе к тёплому плечу, вылавливая взглядом всполохи света от чёрной и голубой чешуи внизу. — Но я уверена, что они ни разу ещё не обращались.       — Их первое обращение пройдёт под присмотром Готти. Шансов примерно двадцать пять из ста на удачный исход, но это лучше, чем совсем ничего, — Иккинг передёрнул плечами, стараясь хоть как-то сбросить с них этот непомерный груз. — Ты только о Забияке позаботься, ладно? Ей нравится прозвище, которое ты ей дала.       Один, ему всего-то ничего лет. Почему он должен всё это видеть? Почему они должны были это всё пережить? Да и переживут ли — тот ещё вопрос.       Меж рёбер словно скрылись укусы жгучего ветра, а в руках — та самая песчаная буря, от которой даже земля дрожала. В голове отвратный штиль, когда нет ни одной мысли; ты умираешь, потому что их нет, потому что стоишь посреди бесконечного океана и не можешь сдвинуться с места.       — Какой-то бред, — пробурчала Астрид, утыкаясь лицом в сгиб локтя. — Как, если вы не знаете причину, можете установить, что только эта слюна может его спасти? Зачем убивать их обоих? Я... я не понимаю, — просипела девушка, окончательно зарываясь в меховые наручи, будто могла прямо туда залезть и спрятаться от всего мира.       Иккинг заботливо натянул на белобрысую голову капюшон, когда особо сильный порыв ветра чуть ли не пошатнул высоченный дом.       — Задирака явно не просто съел те цветочки. Ваш яд Готти обезвреживает на раз-два, только не говори никому, ладно? — он вымученно улыбнулся, собираясь с мыслями. — Возможно, попал в одну из древних ловушек, когда погнался за диким драконом. Мы не знаем. Но все симптомы подходят именно под этот яд. Это факт. И заражён его источник магии, который не даёт врубить иммунитет на полную, значит, яд немного магический. А магия... Её невозможно просто объяснить.       Астрид устала. Она хотел лечь под бок огромной Громгильды и просто заснуть, забывшись. Интересно, есть ли у старейшины что-то вроде зелья без сновидений? Потому что единственное, что видела Астрид в своих снах — это кошмары. Об умирающих близнецах, об убивающем собственную дочь отце, о страдающей матери. Множество образов, которые стояли за спиной и преследовали её, намекая, что всё могло воплотиться в жизнь.       — С каких пор болезни, пусть даже магические, не подчиняются простой логике? Не знаешь источник — не можешь вылечить.       — Не бурчи. Мы драконы. Видим больше, знаем больше. Если тебя укусит любая ядовитая змея, тебе не нужно время, чтобы разобраться со свойствами яда. Ты просто будешь высасывать его из крови. Да и здесь магия.       Хофферсон попыталась раздражённо зыркнуть из-под капюшона, но получилось откровенно жалко, поэтому она отбросила чужую руку со своей головы и тихо проговорила, измеряя в весе каждое слово:       — Нельзя объяснить весь бред фразой: "Это магия, так надо"!       — Иди к Забияке и присмотри за ней. Она хочет с кем-нибудь поговорить, это ей нужно. Пожалуйста, — Иккинг отступил назад, убирая руки за спину, но в его голосе вновь появилась та обречённая, тихая решимость. Будь викинг менее подавленной, она бы сказала, что подобная интонация казалась ей надменной.       Увы, почему-то её голос звучал так же похоже.       — Только из-за волшебного слова.       Хэддок позволил себе небольшой смешок:       — Вот видишь, некоторые поступки можно объяснить волшебством.       Забияка сопела прямо в одеяло, которым был накрыт её брат, и практически задыхалась, но всё равно упрямо вдыхала снова и снова — хотела запомнить запах брата.       "Я знаю, что их время пришло".       Астрид резко обернулась, выхватывая ножи, которые у неё остались после вылазки на родной остров. Но сзади была всего лишь Готти, обласканная лучами солнца, которая тихо улыбалась и качала головой, запрещая касаться в доме целителя, в доме Старейшины, оружия. Девушка выдохнула и убрала оружие в кожаные ножны, тем не менее держа пальцы возле застёжек.       Ощущение было как пару лет назад, когда Астрид впервые встретила Беззубика — кто-то вторгался в голову, в поток мыслей, разрывая внутренний голос на куски и заставляя звучать чужой голос слишком громко, слишком ясно, слишком... магически. Это было не для неё, но голос всё равно звучал против воли.       Готти погладила Астрид по голове и пошла дальше, растворяясь среди своих колб и порошков.       А потом было просто паршиво. У Забияки было отчаянное счастье в глазах, которое появлялось у людей, которые цеплялись за последнюю надежду (надо было напоминать себе, что так и есть, и не убиваться, отгородиться, разговаривать, держа за руку и в нужных местах тоже смеяться). Она с упоением рассказывала об их приключениях с братом, общих игрушках, общей миске, ложке и тайном месте. Когда они ссорились, то просто сидели в пещере по разные стороны валуна. А ещё было весело разыгрывать Иккинга, когда тот не злился, а злость реальная у него бывала довольно редко. А Сморкалу было легко развести на слабо, даже запуск катапульт на себе пробовал пару раз. А вождь никогда их серьёзно не наказывал. Много разных "а".       Их всех любили, если честно. Даже эта кудахчущая курица в ногах Задираки и Плевака, который закрылся в кузне и не выходит оттуда из-за сражения, которое на них надвигалось.       Пока Готти готовила зелье, которое помогло бы близнецам до конца обратиться в одного Престиголова, Астрид говорила с Забиякой, не давала той уйти в себя, помогала быть на поверхности.       — Раф, — Забияка отвернулась от брата, доверчиво глядя на свою подругу, — а вы всегда были такими...       — А... я поняла тебя! — Забияка согласно закивала головой туда-сюда, чуть ли косы не подлетали. — Ну, сколько себя помню. Мы всегда были вместе и всегда придумывали различные розыгрыши. Знаешь, это так весело, э, видеть результат всех упорных трудов. Вроде маленькой команды внутри команды. Две головы и одно туловище, хэ-хэ. Я не могу представить, чтобы когда-нибудь была одна. Это вроде как... вот у тебя есть ноги. Ты родилась с ними, двигаешься благодаря ним. Не можешь себя представить без ног, потому что иначе будешь неспособна ходить, стоять. Он как мои ноги, моё правое лёгкое или половинка мозга. Решай сама, что тебе нравится, — Забияка на секунду усмехнулась. — Понимаешь, ещё эти все общие вещи. Как будто нас с детства готовили стать единым целым.       За окном был сильнейший ливень, который сдирал только начавшие распускаться листья с деревьев.       — Не силься, тебе не понять, — близнец сильно двинула по плечу свою подругу, мол, ничего страшного, зато я понимаю, что говорю. — Ну, в полной мере. Задирака отлично умеет заплетать косы, кстати. Когда очнётся, я обязательно попрошу его заплести тебе нормальную косу!       — Эй! — Астрид посмотрела возмущённо, отдаляясь от подруги на несколько дюймов. — Это боевая коса моего племени! Она означает решимость женщины идти до конца и защищать свою семью, решимость взять оружие в руки.       Забияка дёрнула плечом, как будто подражая будущему вождю, и безразлично произнесла:       — Ну, видишь, мне тебя тоже не понять. У нас нет подобных причёсок. Наши женщины всегда сражаются.       У Астрид в голове что-то щёлкнуло, рыкнуло, а потом озарило. Чем не хороша идея отвлечь от своих проблем чужими?       — В наш... в племени Остолопов не принято, чтобы девушки сражались. Женщины занимаются лишь рукоделием, готовкой и воспитанием детей, хотя в доме, конечно, главная жена. Если ты скажешь это класть сюда, а это переставить туда, здесь не ходить и прочее, то мужчина это сделает. Когда как только за редким исключением женщин не пускали на военные советы. Чётко ограниченная территория.       Перед глазами мелькали тучные мужчины, входившие в большой зал, и ладонь отца в половину роста маленькой Астрид, которая всегда преграждала путь; уродливая женщина-воин, которая убила собственного мужа за изнасилование и шрам от кипящей воды на всё лицо, поэтому решила защищать родину. Звуки удара меча, натянутой тетивы, грубых голосов. Запахи пота, жира и мора, мороза и крови.       Забияка внимательно слушала, облокотившись на ноги подруги и положив руки на колени, перебирая волосы брата, которые спадали с кровати.       — Мне это не нравилось. Дочь вождя, я хотела занять престол, стать их принцем, а не принцессой, держать в руках оружие, защищать мать и отца, когда придёт время их старости. Отец позволял. Иметь собственное оружие, получше, чем у многих мальчишек, смотреть на бои и тренироваться в метании секиры. Он учил меня. А мать, родная мать, она пыталась заставить меня вышивать крестиком и носить платья в пол. Фу, — Астрид улыбнулась, поглаживая по голове Забияку, как когда-то родная мама гладила саму Астрид по голове и рассказывала сказки про драконов.       Забияка повернула голову чуть в сторону, дунула на выбившуюся прядь и сказала шёпотом:       — Сморкала отлично вышивает крестиком, можешь потом над ним шутить, когда опять на свидание пригласит.       — Спасибо, буду знать, — Хофферсон фыркнула, представив, как они вместе с их мамой вышивали крестиком. Идиллия. — Затем отец пошёл со мной, чтобы смотреть, как я убью своего первого дракона. Чтобы видеть успехи дочери. Что она может убивать подобных себе. Я убила. Он был такой маленький, беззащитный, зелёненький и еле-еле пышущий огнём. Я смотрела в потухшие глаза, смотрела на капли крови вместо росы в зелёной траве и больше не смогла всерьёз поднять руку на кого-либо. Я даже немного побаиваюсь вида крови, какая ирония. Мы с Хедер крали рыбу у рыбаков, пробирались на военные советы и тренировались вдали от всех. Защищали друг друга. Она поддерживала меня в стремлении быть сильной, способной защититься, но при этом не убивать. У меня получалось чуть лучше, чем у неё. А затем её продали как разменную монету, выдали замуж, якобы там мозг вправят. Кораблекрушение. Я один на один с отцом, который понимает, что толковая жена из меня не выйдет. И тоже продали. Может, мама отговаривала. Может, это изначально хитрый план, ведь я как-то создала связь с Громгильдой. Здесь была такая немыслимая свобода, что я просто одурела, опьянела от всего хорошего, что может получить забитая девочка на острове драконов.       Ливень становился всё сильнее, выбивая ставни.       — Когда мы родились, родители не ждали целых двух детёнышей из одного яйца. Мама шутила, что у нас шансов выжить было даже меньше, чем в младенчестве у Иккинга, — Торстон мечтательно улыбнулась, вспоминая детство. — Мы не особо богатый род, поэтому всё было одно на двоих, но мы не возражали. Не было никакого бунта внутри. Это было правильным. А потом мы стали тренироваться у Иккинга, подначивать Сморкалу и Рыбьенога, пробовали драться. Брат вообще не очень любит делать всё собственноручно, ему бы поэффектней, огня больше, взрывов, поэтому мы просирали все тренировки из-за собственных споров. Мы всегда знали, кто наш дракон, жили с ним практически с детства. Обращение тоже казалось чем-то удивительным. Мы всё это переживали вместе, всегда вместе, всё похоже на сказку. Мы выжили, пережили первую зиму, больше в нас никто не сомневался, все обращали на нас внимание! Мы жили, становились немного разными, пробирались вместе с Барсом и Вепрем на шуточные забеги, крали у Бой-баб и поджигали чужие ботинки, которые ужасно воняли. Ну, эх, почему братик немного тупее меня?       — Раф, извини, я не знаю.       — Я тоже. И хватит меня гладить! Я тебе не Беззубик, который закатывает глаза от удовольствия только от одной порции почесушек!       — О, если бы Беззубик так просто поддавался!       Раф удивлённо развернула голову практически на сто восемьдесят градусов, чуть не сломав себе шею, и прошептала мрачным голосом, которым рассказывала страшилки у костра:       — Нежели Беззуб не пускает тебя к Иккингу? Что ты должна была такого сделать? Неужели ты... убиваешь ночью моих соплеменников, пока все спят!       Астрид не выдержала, скатилась со стула и засмеялась во весь голос, пачкая лицо рыбьим жиром при попытках прикрыть рот.       — Да, это именно так, ты великий детектив!       — Я разговариваю с убийцей! Спасите!       Когда шуточная перепалка затронула Задираку, рука которого мёртвой плетью тут же полетела с кровати, вслед таща туловище, девушки сразу же остановились.       Дождь за окном был уже не такой сильный.       — Тебе уже все говорили, что от нашего Икки воняет беленой, а до тебя никак не может дойти. Какие вы все нерешительные, прямо бе. Лови момент! — уже гораздо спокойнее сказала Забияка, слегка толкнув в плечо подругу. Астрид могла лишь закатить глаза:       — Тайна для меня все эти ваши запахи. Вообще без понятия, что значит всё это: белена, эти каштаны дурацкие.       Забияка с отвратительной улыбкой покивала, устроилась поудобней и, приподняв одну бровь, спросила:       — Хочешь, расскажу?       — Хочу.       Полудракон осмотрелась по сторонам, потрогала брата за руку, словно он мог вмиг ожить, наклонилась к уху подруги и прошептала:       — Любовь.

***

      — Папа! Да послушай же меня!       — Сынок, сейчас не время для твоего "поговорить"!       Иккинга тошнило от того, насколько типична была подобная картина для их недосемьи: он, пытающийся вразумить отца и послушать его, и Стоик, который рвался решить военные проблемы насильственным путём.       — Сейчас прошёл сильнейший ливень, на воде была буря, да половина их кораблей потоплена! Тебе незачем туда идти!       — Ты просто не понимаешь! — Стоик сверкнул глазами, резко разворачиваясь и чуть ли не сбивая сына с ног. — Это наш шанс уничтожить их до конца! Раз и навсегда разобраться на корню с этой проблемой!       Иккинг выровнялся, встал прямо, чтобы посмотреть отцу прямо в глаза, и произнёс:       — Просто объясни, что ты собираешься делать. Не рычи, не отращивай клыки и когти, прошу тебя.       Стоик, словно враз потеряв какую-то свою боевую мощь, военный настрой и решимость, опустил плечи (отпустил стержень, что заставлял его идти напролом) и сказал:       — Я понимаю твоё беспокойство и я безмерно горжусь тобой, но у тебя нет внутреннего дракона. Тебе нельзя с нами, ты можешь пострадать, в тебе есть слабости, — вождь ткнул своего сына в грудь, а потом обвёл взглядом, тепло говоря, что не стоит подвергать себя опасности. — Не денется никуда твоя невеста, девчонка хороша, главное удержи.       Иккинг рыкнул, зарываясь рукой в волосы, не смея смотреть вождю в глаза.       — Ты обвёл взглядом всего меня, — прошептал он недовольно, вновь пытаясь направить разговор в нужное русло. — И не в Астрид дело! Сколько ещё драконов на самом деле осталось на их острове? Скольких они пленили из других гнёзд и заставили всегда оставаться в человеческом обличье? Мы не знаем, какое у них оружие, кроме этих ядов. Посмотри, что стало с Задиракой! А его даже не пытались специально убить! Послушай меня, папа, нам надо сначала разведать ситуацию, у нас есть на это время. Почему мы не можем просто послать разведгруппу? Зачем надо сразу нападать?       Стоик устало выдохнул, наконец надел шлем и уничтожающе посмотрел на сына, твёрдой рукой отстраняя от входа.       — Уничтожим их — и нет проблемы. А ты опять захочешь договориться, что совершенно невозможно с людьми. Ты переживаешь за друга и не можешь принять адекватное решение. Со временем ты всему научишься. Благодаря твоей разведке мы можем понять, где они теперь примерно находятся, так что проблем не должно возникнуть. Жди дня через три, — достаточно прохладно (особенно для того, кто по любой мелочи выпускал пламя из пасти) попрощался Стоик и вышел из дома, сразу же натыкаясь на Плеваку.       Тот смотрел укоризненно на вождя, попрекая тем, как тот обошёлся с сыном.       — Сомнительный план... — Плевака закрутил щётку и стал чесать ею свои усы, хотя всё же на всякий пожарный случай взял с собой шлем. Ну так, для убедительности.       — Это всё для его блага.       — Он живёт с тобой всю свою жизнь, друг. Навряд ли не было ситуаций, когда ты разозлил бы его больше, чем сейчас, — Плевака посильнее дёрнул за щётку, которая застряла в его правом усе. — Да и наверняка поймёт, что ты не такой дурак, каким сейчас пытался себя показать.       — Это мой последний шанс вывести его на чистую воду, — вождь покачал головой, смиряясь с клеймом плохого отца, — а потом будет поздно и ему, и мне. К тому же, в действительно наш план гораздо хуже.       — Держится на соплях, я бы сказал.       — Сопли Громмеля вполне способны пригвоздить человека к земле, так что не всё так плохо, — Стоик усмехнулся в бороду. — И всегда можно идти напролом, особенно тогда, когда соблаговолит удача.       Иккинг сидел под окном с раскрытыми ставнями, пытаясь вслушаться в этот ненормальный разговор, но единственное, что понимал — ему надо срочно отсюда убегать. Кровь стучала в висках набатом, отдавалась болью в носу и глазах, а пальцы дрожали; к горлу подступало какое-то удушье, как от магии, как от огня.       Потому что это и был огонь — при каждом выдохе из ноздрей вырывался серый дым.       "Ну, брат, просто не повезло. Твой папа довольно твердолобый, но не будет отправлять воинов на верную смерть. Иди прогуляйся и подумай," — Беззубик поднял с помощью хвоста и крыла Иккинга на ноги, подталкивая своего нерадивого всадника к запасному выходу с другой стороны.       "Спасибо," — более или менее уверенно и твёрдо ответил Иккинг, замечая, как под его ладонью ручка раскаляется до красного металла.       "Иди уже, посиди на озере".       "Да, так и сделаю," — Иккинг вдохнул полной грудью и зашагал прочь, подальше от дома, от глаз, и ближе к деревьям, которые его точно укроют от чужого вмешательства. Беззубик, стоя в доме, смотрел грустными глазами на дверь, прижав разом все слуховые отростки к голове; он не мог отдать приказ драконам оставить Иккинга в покое и не приближаться к лесу, не тогда, когда было практически военное положение. Это скорее вызвало бы подозрение и резкое намерение Стоика пойти именно в лес, общему вождю дракон указом не будет.       Беззубик всмотрелся в пейзаж за окном — грязь, слякоть, — и поймал глазами молодняк.       — У вас важное задание специально от меня, — с важной позой подошёл он к ним, выпятив грудь. Недавно обращённые драконы посмотрели на практически их сверстника, но уже вождя, понимая, что их шансы обрести всадника при следующем выборе резко возрастут, потому что у них будет подобная поддержка. Мелкотня диких разумных драконов, которые годились лишь в домашние питомцы и составляли основу компании, также замерли. — Вам нужно проследить, чтобы ни один житель не подобрался к оврагу в лесу пример-р-рно часов двенадцать. И сами не приближайтесь. Сделаете, как надо, получите награду.       Они закивали, поняв, какие перспективы их ждут, и вмиг полетели к назначенному месту. Как же легко с такими наивными детьми.       Душа внутри дракона могла лишь надеяться, что всё обойдётся, ведь ни один знакомый Иккинга не знал о том месте. Это дикие знали, приходили. Они могли охранять. Драконы знали, куда примерно нельзя ходить.       Лишь бы всё обошлось.       Впрочем, Стоик был прав. В таком нестабильном состоянии Иккингу не хватало лишь гнева, чтобы пробудить своего внутреннего дракона до конца.       Между пальцев просвечивали тёмные чешуйки, а шея не переставала чесаться. Копчик ужасно болел, голова раскалывалась, а магия внутри клокотала.       Пришёл его час.       Час, чтобы стать драконом.       Превращение окончательно доконало его в овраге, куда он иногда сбегал, чтобы побыть одному, ещё в детстве. Где когда-то обратился Беззубик. Где теперь, похоже, будет оборачиваться Иккинг.       Наращивать новые кости, изменять внутренние ткани — всё это требовало ресурсов, которых не было в организме, поэтому магия тянула их извне. Конечно, со временем, если полудракон часто обращается, то его организм привыкает к этому, но первый раз всегда самый болезненный. На задворках сознания всплыл совсем нежелательный факт из истории их племени: раньше, когда не было старейшин, зелий, и магия была загадкой, при первом обороте большая часть полулюдей умирала.       Да, это именно то, что должен был вспомнить Иккинг перед тем, как осознать, что его магия выжгла землю вокруг него и начался пожар, а затем потерять сознание.       Его тело рычало от боли, выворачивалось наизнанку, хрустело, ломалось, подстраивалось под новый облик; когти вырывали травы с корнями, оставляли огромные борозды; чешуя переливалась от той силы, которая в неё поступала, а вырастающие клыки дробили челюсть. Озеро рядом осушалось, выпаривалось, рыба внутри него умирала; трава желтела, отдавая всю воду для новообращённого; деревья склонялись, чувствуя огромную силу, но неопытную, поэтому старались защитить, помочь, не дать умереть от жажды, боли или голода, несмотря на все те ветки, которые поломал юный дракон, когда добирался до этого убежища, несмотря на собственные страдания.       Интересно, можно ли умереть от боли?       (да)

***

      Астрид смотрела на уснувшую Забияку и гладила её по голове — девушка уже не чувствовала ладонь, — когда Громгильда негромко позвала её мысленно, потянула, спрашивая, можно ли придти.       Под боком у дракона безмерно тепло, мягко и защищено, прямо как дома возле очага или на печке, когда под ногами шкура заморского медведя.       — Готти может предсказывать смерть? — Астрид погладила Громгильду под подбородком, еле вывернув руку из неудобной позы. Сама она сидела на стуле, Забияка спала на коленях, а дракон сел чуть позади справа, чтобы случайно не разбудить спящую.       "Да, — ответ Громгильды был простым до неприличия и таким же спокойным, но от неё ждали продолжения, судя по прекращению поглаживаний, поэтому она объяснила: — Она гадает по рунам, выцарапанным на костях предков. Первое, что сделал Иккинг, так это попросил сказать им, когда близнецы умрут".       — И это будет завтра, да?       "Да".       Вот так просто. Без фанфар, без сопроводительных фейерверков и взрывов. Без громогласных слов и пафосных фраз. Без плача жены и мужа, без криков детей и семьи. Под взглядами единственных друзей.       Пол почему-то дрожал, а перед глазами плотный туман, но человек сглотнул странный ком в горле и спросил:       — Неужели магия не может ошибаться? Она так непреложна? Она является законами миров?       "Драконы видят гораздо больше, чем хотят. Смерти близких, рождения далёких. Потоки жизни в теле, потоки магии, которую заложил в нас сам Один. Это тот груз, который не может понять простой человек. Ты чувствуешь, что такое связь со мной. Мы счастливы. Представь, что у тебя таких же связей, только, может, чуть слабее, тысячи, тысячи нитей с каждым на этом острове. И ты чувствуешь каждого. Знаешь, когда кому уходить, а когда и в какой семье придёт новая жизнь, — Громгильда подошла поближе, стараясь не скрипеть деревянными половицами, и уткнулась мордой куда-то в висок. — Какие бы законы не устраивали в деревне, как бы не хотели пихнуть кого-то ещё, но Иккинг практически вождь. Он чувствует всё это. Магия уже избрала его. Она нечто такое, что руководит нами издали, с помощью чего мы защищаемся от самих себя и помогаем другим вовремя уйти. Или прийти в этот мир. Даже сами мы не знаем полностью, сколько для нас творит магия. Но ты плачь, плачь, ведь эмоции - тоже дар от богов".       И Астрид рыдала тихо, беззвучно, судорожно, захлёбываясь в собственных слезах, царапая щёки и лоб до крови верхней чешуёй и прижимаясь сильнее к единственному родному существу во всём мире, моля, чтобы хотя бы она её никогда не оставила.       "Я не успела достаточно хорошо узнать её, но неужели всё так... безнадёжно? Без шанса на будущее?" — просипела Астрид в мыслях; в мыслях меньше шанса заплакать вновь и подавиться воздухом.       Громгильда дунула на неё тёплым воздухом, даже горячим, который тут же высушил щёки и запёк кровь из мелких ран, а затем лизнула шершавым языком.       Что-то было не для необычных людей. Может, поэтому Иккинг не хотел говорить. Знания иногда убивают надежды.       "Знаешь, — внезапно в голове громко и чётко произнесла Змеевик, открыв глаза и смотря на больного, — магия пусть и такая важная, но даже её можно перебороть. Готти уже три раза предсказывала смерть Иккингу, а он, как видишь, живее всех живых. Не собирается помирать. Может, у его ближнего круга такие же чудеса выйдут".       У Астрид ужасно болела голова — в мыслях всплывали то образ злого отца с запутанной бородой, то седина матери и её заплаканные глаза, то Забияка, говорящая, что Иккинг влюблён в неё, Астрид, а серо-зелёное лицо Задираки всё это объединяло настоящим, даже когда девушка закрывала глаза. Перед ней умирающий брат её подруги, на коленях не могущая жить без близнеца Раф, сзади — любимый и единственный дракон на всю жизнь.       Как прогнать всю дурь из головы? (особенно если это убивает)       — Эй, дорогая, — Астрид вновь погладила под подбородком Громгильду, вслушиваясь в треск поленьев, который мог успокоить, — а почему ты мне не сказала, что значит запах белены? Запах каштанов?       Дракон прикрыла глаза на мгновенье, а когда открыла, то зрачок превратился в тонкую ниточку, словно яркий солнечный свет озарил всю комнату разом.       "Всё слишком сложно, да? Я не хотела тебя пугать," — Змеевик снова дунула горячим воздухом, пытаясь отвлечь свою всадницу и успокоить. Какие же люди сентиментальные.       "И что мне с этим делать сейчас?" — мысленно простонала Астрид, вновь настраиваясь на речь внутри головы. Не то чтобы это было действительно сложно, просто непривычно до сих пор.       "Он начал обращение благодаря тебе. Вся деревня благодарна тебе. Ты не обязана что-либо сейчас делать, нам всем сейчас тяжело, — она пробурчала ещё что-то неразборчивое, что можно было бы принять за слова утешения, а затем: — но только не упусти его! Ты всегда можешь отправиться ко мне за советом!"       Драконья ухмылка — это то, что вы пожелаете забыть, как только увидите первый раз.       Готти доваривала помогающее зелье, чтобы совершить полный оборот. Под потолком витал немного ядовитый запах зеленоватой дымкой, въедающийся в ноздри. Скорее всего, его впитает дерево (впрочем, кто знает, сколько эта крыша видела разных зелий и впитывала запахов), на несущих балках останутся разводы.       Они не знали, как оно сработает вместе с источником отравления внутри Забияки, отреагирует на его кровь, смогут ли они вообще обратиться. Но так хотелось верить. Ведь ливень за окном прекратился, дав им немного времени. Вдруг Боги всё же на их стороне?       В воздухе пахло влагой, сырой травой и плесенью.       "Поспи немного, время есть. А потом начнём," — шёпот в голове был будто «мутным», немного отстранённым, но таким привлекательным, заманивающим.       Когда Астрид проснулась, она пожалела, что послушала Громгильду. От Иккинга невеста знала, что кровь драконов действительно гораздо гуще, что помогало им спать в любой позе, но, похоже, её кровь явно не давала таких преимуществ: шея болела, задница болела, спина болела, нога, на которой спала Раф, ужасно затекла, а теперь словно горела огнём; если чуть отстранить безвольное тело, то начнутся жуткие покалывания тысячи ледяных иголок.       Девушка зевнула, когда увидела выходящую из закутка Готти. Старушка кивнула, улыбаясь, думая, что викинг сразу примет этот жест за готовность.       Тянуть было нельзя.       Астрид толкнула изо всех сил Громгильду, сидящую сзади и будто впавшую в транс, чтобы та позвала Рыбьенога для расшифровки всего происходящего, а Иккинг и Сморкала просто обязаны быть здесь.       Дракон обиженно курлыкнула и с разбега вылетела наружу, крича на драконьем во всё горло, чтобы Сарделька побыстрее нашлась. Змеевик вернулась ещё раз к наезднице, чтобы сказать, что Иккинга нигде нет. Девушка не могла сдержать себя, будучи на пределе: да пусть хоть Сморкала ищет, они должны быть здесь уже сейчас!       Астрид нахмурилась, когда увидела лишь Рыбьенога:       — А где остальные?       — Родителей нет на острове, — Рыбьеног смущённо посмотрел в пол, покрывшись тут же чешуйками; он всё ещё иногда нервничал при разговорах с Астрид, хотя последняя даже не могла понять причины; не зарежет же она его, в самом деле. — Сморкала отправился с тренировочной арены за Иккингом, они скоро будут. Барс и Вепрь передали, что... — Рыбьеног запнулся на пару секунд, — не хотят это видеть.       Астрид в замешательстве моргнула, затем посмотрела на просыпающуюся Забияку, до которой, судя по лицу, дошёл смысл сказанных слов.       — Вот как, — единственное, что смогла сказать она, вставая и разминая спину, — наши родственники всегда были немного странными. Этого следовало ожидать. Мы им припомним этот случай.       Хофферсон вздрогнула, внезапно вспомнив, что у них есть шанс на успех. Они не собрались здесь умирать — это немного забылось. Совершенно забылось.       Вдох.       Выдох.       Вдох полной грудью.       Готти покачала головой, держа две склянки в одной руке, и пристально смотрела на Задираку, который "отрупевал" с каждым вздохом всё больше.       — Что же, я думаю, они могут подойти потом, — озвучила Астрид общую мысль немного нервно, передавая общее напряжение. Она смотрела на Забияку, которая глядела на своего брата с безграничной заботой и нежностью, и внезапно поняла, что у неё нет того, ради которого она пошла бы разумно (или не очень) настолько далеко. Не настолько близкого до безумия. Но она могла подойти к Забияке и обнять её до хруста костей и резкого выдоха, до невозможности дышать и слёз от боли, выражая свою поддержку. Что она и сделала, ведь она могла это сделать. — Удачи, подруга.       Рыбьеног сделал практически то же самое, смотря на девушку страдальчески-влюблённым взглядом. Ох. Астрид могла лишь спрятать глаза за отросшей чёлкой и прикрыть рот, пытаясь не выдать удивление.       Почему чужие чувства кажутся такими простыми, но для самих чужих безумно сложными?       Забияка игриво потрепала парня по щеке и улыбнулась.       Затем она влила в брата один флакон зелья, в себя другой, сняла практически всю одежду, взяла холодную руку в свою, прислонилась лбом к родному и стала ждать.       Первое превращение — это самое отвратное, что можно увидеть в своей жизни.       Сморкала отодрал от себя верещащую Жуткую жуть и бросил подальше — он уже хотел сказать, что они совершенно разных видов, поэтому не могут понять друг друга, хотя это скорее из-за маленьких куриных мозгов пищащей твари, как вдруг понял, что под его ногой была пустота, а не вечно надоедливые ветки, которые путались сегодня под ногами постоянно, пытаясь свалить.       Кривоклык всегда находился на стороне отца, даже когда был в шаге от чего-то вроде "домашнего насилия", потому что оружие надо менять всегда, сынок, особенно когда оно сломано или затупилось. Отец решил, что был бы лучшим вождём для деревни, поэтому его надежды возлагались на сына. Отец не понимал, что значит быть всадником. Кривоклык прекрасно понимал, что будет со Сморкалой, если он начнёт в открытую брыкаться.       Иногда удавалось поддеть Иккинга по-настоящему, но в эти моменты Сморкала боялся друга даже больше, чем отца. Пока не возвращался домой после какой-то неудачи. Но там же ему в голову приходило, что Иккинг с радостью бы избавился от него, Сморкалы, такой надоедливой помехи, когда как отец его любил и желал ему счастья — это было в воздухе, во взглядах. Хотя Иккинг всё же был другом.       Сморкала был между двух огней, двух наковален, которые сдавливали с двух сторон. Кривоклык помогал ему быть любимым сыном дома и приличным другом в миссиях. Вот и сейчас Ужасное чудовище шепнуло своему всаднику, чтобы он рассмотрел место, где прячется сын вождя — ничего криминального, но можно было предоставить это как хорошую информацию для отца, который всерьёз думал, что род Йоргенсов достоин был быть главным среди Лохматых Хулиганов.       В воздухе пахло палёными волосами и жареным мясом.       Сморкала удачно спустился в овраг, понимая шестым и седьмым чувствами, что что-то не так.       — Иди ищи, Астрид сказала... да кто она вообще такая, чтобы мне приказывать... — бормотал он, отряхиваясь от пыли.       Не было вокруг звуков.       Не было шума ветра или воды.       Сморкала застыл, услышав стон.       Он шёл сюда по запаху, который постоянно норовил исчезнуть, но после первого оборота его пять чувств стали гораздо сильнее, так что ни сильный ветер, ни частое виляние следа не сбили его с курса.       Как жаль.       Сморкала не хотел оборачиваться; он закрыл глаза, моля, чтобы всё это оказалось сном. Но Иккинг наверняка видел его. А затем последовала вспышка магии, такая сильная, что опрокинула на землю и выбила весь дух.       За прерывание первого оборота самых сильных видов класса Разящих, Загадочных и Кочегаров, а также всех сильнейших особей, будущих вождей и приближённых к избранному правителю полагалась самая жестокая смертная казнь, на которую был способен вождь племени.       Астрид смотрела, как последняя одежда рвалась, как сращивалась кожа, зеленела, обрастала чешуёй; слышала, как трещали кости, ломаясь, как дробилась челюсть, а возможно, как вырастали новые кости. Как расширялась челюсть, пропадали волосы в искрах грёбанной проклятой магии, глаза становились сумасшедшими и наливались кровью от напряжения. Это было настолько отвратительно, что прекрасно — она просто не могла отвести от этого взгляд. Не сейчас, позже, когда всё закончится.       Это длилось несколько часов; Рыбьеног банально не выдержал противного запаха и вида торчащих костей, которые снова и снова ломались и передрабливались, срастаясь то не там, а то там, но мешая другим костям, поэтому рвали плоть и снова смещались. Удивительно — магия не давала вытечь ни капли крови.       Престеголов же не мог разрушить эту хижину? Они всё равно не могли вынести Задираку отсюда, так что мысль об этом проскользнула достаточно просто (особенно когда сбиваешься с счёта ударов сердца).       У Астрид слезились глаза от запаха, свербило в носу — она стала дышать ртом, хотя рвотные позывы не покидали её, — и колени дрожали.       Какой из неё воин?       "Самый стойкий," — издалека отозвалась Громгильда, расправляя крылья.       Это было всё так плохо, потому что первый оборот, а один из них болен и без сознания, по крайней мере, так сказал Рыбьеног, когда вышел прочь.       Когда всё закончилось, ни одна из голов не открыла глаз. Они дышали ровно, размеренно, одно на двоих сердце билось ровно. Но они не открывали глаза.       Астрид не могла пошевелиться.       Мир враз превратился в подземное царство мёртвых, тёмное, мрачное и безвыходное — а затем она услышала крик, от которого внутри враз всё оборвалось (и напряжение, и чувства, и душа). Крик боли, какую не могли вызвать ни ранения, ни превращения в дракона; она знала, она их только что слышала эхом сквозь рвущуюся плоть и хруст костей.       И она упала.