Семейные узы

Гера покровительствовала браку. А еще Гера не умела уступать. За такую гремучую смесь она некоторое время была горячо и преданно любима мужем, но годы совместной жизни, похожей на не спящий вулкан, в конце концов вынудили Зевса задуматься о возможности провести более тихую и спокойную ночь в объятиях новой возлюбленной. Потом другой, третьей... и далее по списку. О появлении у Громовержца очередной любовницы Олимп узнавал благодаря скандалам, устраиваемым прозорливой супругой с царским размахом: битьем наиболее ценных амфор, криками и метанием молний – своих или сразу Зевсовых, какие под руку попадутся. Для бога, оказавшегося в таком щекотливом положении, олимпиец вел себя вполне достойно: не всегда удачно уворачивался от летящих в него предметов, недовольно пыхтел, выслушивая ужасно субъективное мнение жены о своей персоне, но при этом мужественно и смело молчал. Когда Зевс перестал оправдываться, Гера принялась злиться в разы сильнее. Когда Громовержец начал подшучивать над женой, ее терпение иссякло окончательно. Пролежав вторую подряд ночь в пустой постели, а на утро заметив знакомую фигуру, пакостливо хихикающую и стремительно ускользающую от нее по коридорам дворца, владычица Олимпа решилась на отчаянный шаг: заговор. – Ты знаешь, каким невыносимым, капризным, эгоистичным и надменным бывает твой брат. Ему нет равных в праздности и посрамлении чести богов. Олимпу нужен правитель, думающий в первую очередь о благе всего пантеона, а не о своем собственном. Сильный, мудрый, благородный и опытный владыка. Поэтому я пришла к тебе. – Я понял, – Посейдон лениво потянулся к чаше вина. – Бойкот объявили, да? Давно пора. Ты-то ладно, но если сюда сбегут остальные боги, особенно зазноба Афина, я за себя не ручаюсь. Слышала, что она говорит? Вся в папеньку своего, что ни слово – гадость какая-нибудь! – Какая Афина, Посейдон?! – вскрикнула олимпийка, мгновенно покраснев – и так же быстро взяв себя в руки. – Зевса надо устранить. Округлив глаза, бог многозначительно провел большим пальцем свободной от вина руки поперек горла – озвучить страшную, но несколько приятную мысль постеснялся. Гера утвердительно кивнула. – А что, так можно было? То есть... вот так запросто? – Почему бы и нет. – Если дело прогорит, он нас... не знаю, живьем съест. Или в землю закопает так, что ни в аид попасть, ни на Олимп вернуться. Это в лучшем случае. – Неужели боишься? – владычица лукаво прищурилась, поправила и без того идеально сидящую корону. – Видимо, я в тебе ошиблась. Забудь о нашем разговоре. Она направилась к выходу гордо и неторопливо – ровно настолько, чтобы Посейдону хватило времени передумать. И расчеты не подвели. – Постой! Так и быть. Уговорила. Афродита в своем покровительстве была избирательна: увлечение Ареса прекрасной Эос не входило в установленное богиней понятие любви. По личным причинам. Но факт есть факт, измена налицо, и никого не волнует – любовь это, не любовь... Никого, кроме Афродиты. Обиженно поджав губы, размазав по лицу несколько слезинок – не слишком много, чтобы выглядело страдальчески-миловидно – и не разбирая дороги, Киприда блуждала по дворцу, когда услышала в одной из комнат знакомые приглушенные голоса. За закрытой дверью планировалось что-то грандиозное в самом положительном значении этого слова. Чтобы это понять, богине хватило пары слов – «любовница», «Зевс», «задушу». Выждав для приличия паузу в разговоре и не теряя лишние секунды на сомнения, она отважно дернула ручку и распахнула дверь. – Я хочу помочь! Киприда стойко вынесла два взгляда – испепеляющий и восхищенный. – Я все слышала. Будете упрямиться – расскажу о ваших планах Зевсу. – Зачем тебе это нужно? – Гера настороженно подошла ближе к надевшей маску очаровательной суровости богине. – Изменивший должен быть наказан, – грозно заявила золотоволосая. Следующий вопрос повис в воздухе, мелькнул в глазах заговорщиков, застыл на губах. Афродита же ни капли не смутилась – реакция богов была слишком предсказуемой – и лишь устало выдохнула. – Нельзя изменить тому, кого не любишь, – объяснила она. – Гефест не в счет. В комнате, соседней с опочивальней Зевса, строились наполеоновские планы и рассматривались наполеоновские же поражения, выдвигались самые невероятные теории, одни из которых были достойны увековечивания в песнях аэдов, другие – погружения в Лету. Но ни те, ни другие так и не дошли до чужих ушей. – А что тут думать? Один раз трезубцем по хребту – и готово! Не лишенное здравого смысла предложение Посейдона удостоилось лишь укоризненных вздохов. Однако бог ничуть не расстроился и генерировал следующую, не менее великолепную идею. – Мы сможем его одолеть только в том случае, если он будет спать, – ответственно заявила владычица. – Иначе никак. – Но... во время сна даже самые воинственные боги так беззащитны... – Киприда блаженно улыбнулась собственным воспоминаниям, – так нежны и трогательны... – Это получается как-то нечестно, – помрачнел Земледержец. – Нехорошо. – А узурпировать власть – хорошо?! – всплеснула руками Гера. – Кому как, – пожал плечами морской бог. – Давайте я с ним поговорю, – вмешалась Афродита. – Скажу, что пришло время задуматься о наследниках... – Он только о них и думает. – Я имею ввиду, что трон можно и нужно уступить, и тогда не будет ссор и раздоров. Я смогу его уговорить! Волоокая разочарованно взглянула на брата. Тот, судя по всему, проникся затеей богини любви – с таким интересом и вниманием он смотрел на Киприду. Хотя, скорее всего дело было не в красивых речах, а в красивой Афродите, но додумать мысль Гере не дали. – Поддерживаю! – радостно заявил Кронид. – А если будет сопротивляться – трезубцем! Бурные обсуждения, споры, скандалы никак не прекращались. Каждый настаивал на решении проблемы именно своим, самым чудесным методом: миром, силой или хитростью. Афродита, защищающая мир и человечность, вышла из игры первой. Но богиня успела оспорить большинство аргументов Посейдона-силы (главным образом за счет обаяния и томного взгляда) – и бог был вынужден уступить вторым. Хитрость ликовала. – Еще раз повторим, – Гера взволнованно выстукивала пальцами по столу, внимательно глядя на сидящих напротив богов. – Посейдон, на тебе вся ответственность. Свяжешь Зевса так, чтобы даже Гефест не смог разорвать и распутать ремни. – Ты осознаешь, что говоришь это богу, придумавшему морские узлы? – Поэтому и говорю. Афродита, ты в это время ищешь молнии. Находишь и тихо выносишь их из покоев. И прошу, не отвлекайся! – Нет, конечно! – богиня сердито поморщила носик и откинулась на спинку стула. – Но... что будешь делать ты? – Следить. – За кем? – За обстановкой. – В смысле стоять на стреме, – ухмыльнулся Земледержец. – В смысле не дам вам все испортить! Афродита театрально отвернулась, скрестив руки на груди. Посейдон последовал ее примеру, но получилось изобразить не столько ущемленное самолюбие, сколько растерянность. Воцарившееся молчание оказалось недолгим. – А чего мы ждем? – поинтересовалась Киприда, не найдя более подходящей темы для разговора в данной ситуации. – Когда он уснет. – Эдак можно и до ночи здесь просидеть! – возмутился Кронид безответственности окружающих. – Ты недооцениваешь Аполлона. – И этот в доле?! – Он превосходно играет на лире. И даже усыпить может. – Я бы и без лиры смог. Трезубцем. Уж получше ваших гуманных и неэффективных способов. Спустя некоторое время послышались шорохи. Затем неясное мычание. Через минуту в помещение через приоткрытую дверь просочился Сребролукий. Загадочно прищурился, оглядел присутствующих и, почти не разжимая губ, цедя каждое слово, чтобы никто из посторонних не услышал лишнего, произнес: – Мл-д-н-ц-в-л-л-к. – Что? – переспросила Афродита. – Младенец в люльке. – Какой младенец? Что несет этот малахольный?! – рассердился Посейдон, угрожающе долго смотря на Аполлона. – У него большие проблемы с речью. И, кажется, с... – последовало выразительное постукивание указательным пальцем по голове. – Спит Зевс, говорю! Спит! – разозлился Феб на твердолобость родственников. – А теперь, хозяйка, рассчитаться бы. – Позже! Не до тебя сейчас. Но поверь мне, ты обязательно получишь свое. Три тени нависли над безмятежно спавшим Зевсом. Какие бы кошмары ему ни снились сегодня – все они померкнут рядом с жестокостью реальности. – Он точно спит? – неуверенно пробормотала самая массивная тень. – Точно, – ответила тень в короне. – Не притворяется? – Нет. Перед женой притворяться ему мастерства не хватает. Посейдон, испуганно поглядывая на сестру, вспомнил Амфитриту. Хотя жена и не отличалась тяжелым характером, но как знать, не проснется ли в один прекрасный день и он связанным и обездвиженным в какой-нибудь морской впадине? Женщины – страшные существа, ревнивые женщины – страшны вдвойне. На секунду богу представилось, что бы он делал на месте Зевса – ведь риск оказаться в его положении был необычайно высок. Узнай Амфитрита о всех (всех-всех!) приключениях мужа... – Посейдон? – зазвенел хрустальный голос Афродиты. – С тобой все хорошо? Он яростно помотал головой, прогоняя малодушные мысли. – Почудилось, – нервно посмеиваясь, отмахнулся Земледержец. – Припекло немного. Солнечно у вас тут, на Олимпе. Посейдон сосредоточенно обматывал руки владыки мира ремнями. Афродита под пристальным взором Геры и редкими, но красноречивыми взглядами Посейдона гарцевала по покоям в поисках молний. – Мне как-то не по себе, – Кронид поежился, посмотрев на посапывающего брата. – Поздно отступать. Вспомни, как он твой трон отнял и связывай спокойно. – Ну, не отнял, а, скажем так... Закончить мысль не получилось – сначала раздался пронзительный визг, мгновением позже – оглушительный лязг и топот тысячи ног. – Горячо! – истерично выплюнула Киприда владычице в лицо и умчалась в неизвестном направлении. А впрочем, в известном – к Аресу. Он же воин, а воины знают, как лечить боль. Если не знает – Афродита расскажет. – Кажется, она нашла молнии, – почесал затылок Земледержец. – Что здесь... – перепуганный Зевс, протерев глаза, озирался по сторонам: зажавшая уши Гера в углу, разбросанные по полу молнии, замерший в неестественной позе брат с ремнями в руках у изголовья его ложа. Зрелище было не самым однозначным и в принципе не логичным. – Жена моя, что... – Посейдон! – заверещала царица богов, закрыв лицо руками – и будь что будет. – Посейдонушка, вяжи! Скорее! Лежачих бьют сильнее остальных. И трезубцем по хребту, и кулаком под дых. Царапают и кусают. Не жалея сил, ожесточенно и хладнокровно. А когда понимают, что лежачие уже не встанут, их связывают и бросают неведомо где. Теперь, когда Зевс понял эту схему изнутри, он прикидывал, как можно применить полученные знания на других, благо время на раздумья у него неожиданно появилось. – Беда! Великое горе приключилось на Олимпе! – вбежавший Мусагет возвел руки к небу, а затем рухнул на пол, чтобы показать, насколько велики масштабы произошедшего несчастья. Присутствующие недоуменно смотрели на распластавшегося бога, но его печали разделять явно не спешили. – Чего ты разорался?! – Посейдон, поперхнувшийся амброзией от такой вопиющей вероломности, среагировал чересчур быстро. Гера, опасаясь преждевременных наговоров и сплетен, засеменила к горе-вестнику, попутно мило и непосредственно улыбаясь как можно большему количеству олимпийцев. Схватив вырывающегося Аполлона за ухо, она потащила его за дверь, умудряясь кричать шепотом. – Ты же сам нам помог! А теперь «беда»?! Из дверного проема выглянула голова морского царя, затем показался и сам царь. – Да я не о том, – потирая ноющее ухо и незаметно поправляя растрепавшиеся кудряшки, оправдывался Аполлон. – Зевса освободили. – Как такое возможно? – Гера судорожно терла виски, стараясь держать себя в руках. – Гефест все время был с нами. – Он здесь ни при чем. Это пассия его платоническая, Фетида. – Морские узлы, говоришь? – зашипела царица в направлении Посейдона. – Кто ж знал! – развел руками тот. – У нас это в ихоре, наверное. – Рыба неугомонная! Откуда она могла узнать?! – Времени мало. Сейчас лучше подумать о том, что делать дальше, – на удивление рассудительно подметил Кронид. Гера медленно повернулась к брату, в душе подбрасывая поленья в разгорающийся огонь праведного гнева. – А не ты ли, рукодельница подводная, Фетиде все рассказал? В глаза смотри! Бог на провокацию не повелся и, постепенно краснея, продолжил изучать мраморный пол. – Что, произвел впечатление на любовь свою?! Думал, она к тебе в объятия бросится, если владыкой мира станешь?! – Я хотел попробовать... мало ли... – Да за что вы все мне достались?! – отчаянно вскрикнула Гера. И хотя подобный вопрос не раз мучил каждого из богов – олимпийских ли, подземных ли – ответа не знал никто. Когда они успели так провиниться? Сколько будет длиться их наказание? Закончится когда-нибудь? Волоокая, не в силах думать об этом сейчас, неспешно удалилась, оставив богов в смятении и немой панике. – А что делать-то теперь? – нарушил тишину Аполлон, с надеждой глядя на дядю. Дядя же с надеждой смотрел в никуда. – Все. Сушим весла. – Чего? – И амброзию. Тоже сушим. – Зачем? – Надо. Днями, ночами – Гера, не произнося ни слова, ждала. Прикованная цепями к небу, она стояла, гордо вскинув подбородок и не без усилий выпрямив спину. Владычица мира надменно игнорировала удивленные, сочувственные или же радостные взгляды богов, невзначай сновавших мимо нее несколько раз на дню. Даже оковы не смогли хоть сколько-нибудь умалить ее величие – только опутали тело, словно диковинный пеплос. – Ничего не хочешь мне сказать? – наконец прошептал на ухо тот, кого богиня так ждала. – В порошок сотру, – полыхнуло пламя в глазах царицы, когда подошедший нежно провел пальцами по ее щеке. – Уничтожу. Превращу, во что пожелаю, и ты никогда ее не узнаешь. Богиня, нимфа, смертная – мне наплевать. – Осторожнее со словами. Вот-вот перейдешь границу дозволенного. – Напле... Договорить Гера не смогла – губы Зевса слишком настойчиво просили замолчать. Крепнут, ширятся стены Трои, возводимые руками олимпийцев. Несокрушимые, неприступные, строятся они с нечеловеческим усердием под волшебные звуки лиры и редкие проклятия и угрозы неизвестно кому. Идут годы наказания – впереди еще столько же, но боги не отчаиваются, изредка находя в изгнании свои преимущества: выживание в экстремальных условиях – мало кто на Олимпе может похвастаться подобным опытом, повышенное внимание со стороны смертных, в том числе женщин, возможность узнать что-то новое, кого-то нового... – Хватит бренчать, музыкант! – махнул рукой Кронид, подзывая племянника к себе. – Иди работать! Солнце еще высоко! – У меня обеденный перерыв. Земледержец нахмурился, задумался, шмыгнул носом и бросил инструменты, рассудив, что даже златокудрый божок несолидного вида, в отличие от него, Посейдона, делом занят. – А сушеная амброзия даже вкуснее свежей, – Аполлон рассеянно перебирал струны лиры, сконцентрировав все внимание на спрятанной за щеками пище богов. – Вернусь – еще засушу. Вдруг пригодится. – Пригодится, – подтвердил подошедший Посейдон, – не сомневайся. Одна семья все-таки.