По наклонной вниз

Степа закрыл за собой дверь и, сделав пару шагов, упал ничком на кровать. Телефон полетел на подушку — он ему сейчас был абсолютно не нужен. Степа закрылся в своей комнате, стоило Леше продиктовать в трубку пятизначный код, и не планировал выходить из нее и встречаться с приятелем ещё как минимум пару часов. Он не хотел видеть ни Лешу, ни Ника. И он не знал, что заставило его, злющего и нервного, оторваться от ноутбука, когда с кухни послышался удивленный голос младшего Воронецкого. Может любопытство? Да, скорее всего. Эта его привычка вечно лезть не в свое дело иногда приносила довольно интересные результаты. Но вот только не тогда, когда оно заставляет его смотреть как двое парней украдкой целуются посреди безлюдного зимнего парка. И не тогда, когда, из любопытства проследив за Лешей, ему приходится вытаскивать его из явно неравносильной потасовки. И не сейчас, когда он просто не смог усидеть на месте, когда из кухни послышалось громкое «Что?» Иногда он очень жалел, что не может просто остаться безучастным. Он не хотел незаметно подкрадываться к кухне, но почему-то звук его шагов совершенно не был слышен. И то, что он остался незамеченным, хоть и стоял прямо посреди дверного проема тоже его сейчас не радовало. Раньше возможность незаметно подсмотреть за чужими ссорами и узнать что-то, что он знать совершенно не должен, было просто подарком свыше. Но почему-то сейчас все было иначе. Он не видел лица друга, но хорошо видел Ника. Нахмуренные брови, явно недовольный взгляд, который смотрит куда угодно, но только не перед собой. Степе было очевидно, что парень не хочет отвечать на расспросы своего брата, которыми тот его засыпал. Степа отчетливо видел, как пальцы сжимаются в кулаки. И обычно такое состояния Ника безумно его радовало: что может быть лучше, когда у этого кретина неприятности? Но почему сейчас это не доставляет абсолютно никаких эмоций? Ни злости, ни радости, ни даже раздражения, хотя ещё пять минут назад парень и усидеть нормально не мог от гнева. Калашников просто не мог отвести от него взгляда, словно загипнотизированный. Кажется, он ещё никогда не видел Ника таким. Обычно Ник был либо высокомерной сволочью, считающей себя лучше всех, ну, лучше Калашникова уж точно, либо до бесячки долбанутым, словно ему не двадцать с лишним, а едва перевалило за десять. Но сейчас Ник был не таким. Сейчас Степа думал, что, возможно, абсолютно не знает этого типа. Парень совершенно не знал, что Ник может с такой злостью бросаться словами, не знал, что у него может быть такой голос: чуть надрывный, глухой. Не знал, какое выражение лица у него может быть при этом. Степа уже видел Никиту злого, один раз даже получил от него по лицу, но тогда это было просто раздражение… По сравнению с этим. Губы искривлены, словно в усмешке, вот только в глазах читается самая настоящая злость. Злость и как-будто бы обида. Но это Калашникову могло и показаться, потому как в следующую минуту голубые глаза блондина посмотрели прямо на него, и в них уже не было ничего подобного. Только вызов. Ник часто смотрел так на него. Вот только почему-то Степа, как не хотел, не мог заставить себя отвести от него взгляда, не обращать на него внимания… Он словно завис на этой долбанной бирюзе, на расплывшихся в усмешке губах. Но стоило Нику открыть рот как вся эта пелена словно упала с глаз. И о чем он только думал? Странная дрожь пробежалась по позвонкам в направлении затылка, от одной только мысли, что он сейчас стоял и пялился, по-другому и не скажешь, на Воронецкого и даже не думал о том, чтобы прибить его к чертям. Руки странным образом отказались его слушать. По привычке парень усмехнулся, сказал первое, что пришло в голову — какие-то чертовы оправдания о том, что он просто пришел забрать мобильник… Он не помнил, как подходил к столу, получалось все словно на автомате, он помнил только как старался не смотрел на белобрысую башку, мельтешившую всего в паре десятков сантиметров от него. И он уже хотел было что-то сказать, отчего Ник бы обязательно вспылил, начал огрызаться, бесить его, но титаническим усилием воли заставил выдавить из себя только лишь: «надеюсь, через полчаса тебя тут не будет» и ретироваться к чертям собачьим в свою комнату, где наконец-то смог закрыть глаза и перевести дыхание. Лежа на кровати, парень провел рукой по лицу, заставляя мышцы расслабиться, глубоко вздохнул и медленно выдохнул. А что, собственно, произошло? Просто Ник показал себя с такой стороны, с какой Степа за все годы их знакомства, ни разу его не видел. Вот и все. Это просто было странно. Ничего больше. Калашников помнил, как в школе, когда Ник сверлил его взглядом с этого своего пьедестала или морщился при виде него, словно он увидел что-то очень мерзкое, парень чувствовал что-то похожее. Та же дрожь, только тогда от злости, та же неспособность в считанные минуты придумать достойный ответ на чертов взгляд голубых глаз, словно из головы все мысли повылетали… Он все это помнил, просто отвык… Сейчас Ник его не злил, но почему-то чувства были те же. Он так и пролежал на кровати, стараясь не думать о Воронецком, раз за разом возвращаясь к нему в мыслях, пока из коридора не послышался щелчок старого замка. Ник ушел. Заставив пресс поработать, Степа сел на кровати, оглядываясь кругом. Телефон все так же лежит на подушке, ноутбук открыт, но экран давно потух. Вставая с кровати, Степа в очередной раз выгнал белобрысого кретина из своих мыслей. Леша сидел на кухне и прикуривал сигарету. Парень не часто курил в квартире, и Степе это запрещал, но видимо сегодня был день, когда рушатся все проклятые правила поведения в этом доме. Садясь напротив, Степа тоже потянулся к пачке сигарет, валяющейся на столе. Зажигалка пару раз отказывалась зажигаться, но, помучив ее небольшой встряской, Степа-таки добился из нее маленького языка пламени. Он хотел о чем-нибудь спросить парня, явно витавшего в своих мыслях, но просто не мог придумать о чем. То, что подстилка все-таки выставила белобрысого за порог стало очевидным из ненароком подслушанной беседы, тут и уточнять ничего не надо было. Хотя, собственно, и зачем бы ему уточнять? — По-твоему это нормально? Степа поднял взгляд и посмотрел на ожившего Воронецкого. Парень не выглядел разбитым, каким Степа боялся его увидеть, скорее просто удивленным. И на том спасибо. Те времена, когда Леша мог в любую минуту залиться слезами и раздолбить половину квартиры уже остались позади, но Калашникова все равно тушевался каждый раз, когда какой-нибудь подобный повод для истерик медленно надвигалась над их головами. Обычно в таких ситуациях он был абсолютно бесполезен. — Что именно? То, что подстилка не хочет ложиться под шлюшку, или что шлюшка не может найти где ей переночевать при всем количестве связей? — он не сдержался. Просто не смог удержать язык за зубами и даже не жалел об этом. Леша посмотрел на него так, словно хотел просверлить дырку в черепе своим тяжелым взглядом, а потом, еле заметно закатив глаза, просто отвернулся. Да, Степа явно не тот человек, который может поболтать о несправедливости судьбы. — Да брось, — Степа снова подал голос, видя что Леша и вправду начал грузиться и подвисать, — все давно к этому шло. Разве нет? Он не знал, почему все-таки продолжает этот разговор. Но вид приятеля, с досадой затягивающегося сигаретой, ему почему-то не нравился. Он просто хотел предотвратить все возможные неприятности для себя, вот и все. Он не хотел ходить потом несколько дней по квартире заполненной тоской и грустью, поэтому просто решил подбодрить парня. Да. — Я просто видимо совсем тупой, — усмешка. А Степа навострил уши, боясь самого худшего поворота событий. — Никогда не замечаю, что все кончено. Может мне зрение проверить? А есть врачи, которые проверяют на наивность? — Леша хихикнул пару раз своей собственно шутке, а Степа мысленно проклял себя. Хотел как лучше, хотел подбодрить, а получилось, блядь, как всегда. И почему все всегда заканчивается тем, что Леша говорит что-то подобное: что он наивный, что не замечает, когда все идет к разлуке. Раз за разом парень говорил вещи, от которых Степе хотелось провалиться под землю. Раз за разом он прямо или, как сейчас, намеками, говорил про Стрелкова Женю. Степа этого терпеть не мог.