По наклонной вниз

Ник не помнил, как садился в машину, или как странно серьезен был Калашников, пока они ехали до нужного здания. Он почти ничего не запомнил, кроме дикого волнения, которое сковывало все его тело и не давало думать ни о чем, кроме жутких сцен аварий. Лешу сбила машина. Сегодня. Когда он, Ник, шел по улице, или заходил в магазин, или пока сидел в подъезде и думал о том, как Калашникову идет его тупая нахальная улыбка. А в этот момент… Он не помнил, как они оказались уже в холле, ноги словно сами на автопилоте вели его. Он осознал, где находится только когда их встретил Женя. В больничном халате. Господи… Это действительно не шутки. Он не понимал, о чем говорит Стрелков. Все его слова смешивались в голове в один сплошной бессмысленный гул. Он с трудом заставлял себя не впадать в панику и пытаться осознать значения слов «Множественные травмы тела… перелом нижних ребер… тупые травмы внутренних органов… вывих… перелом… ушиб… сотрясение… кровотечение…» — Он потерял много крови. Если бы скорая приехала на пару минут позже, он мог бы умереть. Стрелков отчитывался незнакомым однотонным голосом, перечислял все травмы. Словно учебник по анатомии зачитывал. Ник не мог понять и половины из того, что он говорил, его мозг сейчас полностью отказывался переваривать информацию. — Что? — единственное, что блондин смог из себя выдавить, когда Стрелков перестал перечислять все это… все эти травмы. — А сейчас что? Где он? — Калашников стоял позади него, Ник даже успел забыть, что он тоже тут. Вечно спокойный Степа сейчас стоял чуть поодаль от Ника и выдавливал из себя вопросы еле слышимым голосом. Никита мог поклясться, что услышал, как тот дрожал. И это словно обухом огрело Воронецкого по голове. Пару лет назад Степа чуть ли не ядом плевался Нику в лицо, когда тот начал волноваться, что младший не пришел ночью ночевать. «Знаешь, я ему вообще-то не экскурсовод в страну взрослых. Я что, перед каждой банкой пива должен говорить ему, что это может закончиться очередным дерьмом? Он, блять, и сам в состоянии думать» И на все его подобные вопросы Степа отвечал не большим, чем: «Боже, с чего ты взял, что мы постоянно ходим под ручку? Не знаю я, где он. Отъебись». Постоянно. «Да мне, блять, фиолетово с кем он там щас трахается. Почему ты говоришь это мне? Я что, свечку держать должен?» Одно и то же. «Нет, я не пойду за ним» «Он уже взрослый мальчик» И даже сегодня. «Я его не нянчу» Только сейчас он действительно осознал, что все очень плохо. Настолько, что даже Калашников, которого и под дулом пистолета, как казалось раньше, не заставишь волноваться о ком-то, сейчас в открытую дрожит как чертов младшеклассник. Ник словно из воды вынырнул: все вокруг тут же стало слишком отчетливым. За стойкой позади Стрелкова пара медсестер что-то обсуждали, перекладывая бумаги, ставя печати с оглушающим стуком. Часы на противоположной стене отвратительно мигали ярко красными цифрами, раздражая глаза. Какой-то ребенок на скамейке ревел, как резанный, из-за сломанного носа. Непрекращающийся топот, чьи-то голоса, слишком громкие звуки… Все это в один миг накрыло Никиту, а он даже не успел подумать, почему не замечал всего этого раньше. — Сейчас идет операция. Он в критическом состоянии. Врачи делают все возможное. Почему он раньше не замечал этот пустой взгляд на лице Стрелкова? Воронецкий был уверен, что ещё минуту назад у него самого был точно такой же…

***

Пару минут назад пришли родители. Или пару часов назад. Ник не был уверен. В этом коридоре абсолютно ничего не менялось с течением времени. Но Калашников успел накрутить уже сотню кругов из одного угла в другой, так что, скорей всего, прошло пару часов. А операция все не заканчивалась. Они сидели в каком-то специальном месте «для ожиданий» и ждали. Неизвестно чего. Родители сидели в другом конце коридора, и Ник старался не смотреть в их сторону. Сейчас он просто не мог. Все, что он делал последние часы — это сверлил взглядом коридор, по которому должен прийти врач. Пару раз в минуту обзор загораживал Степа, который словно и не замечает, что ходит вот так битый час. А в остальном — ничего не менялось.

***

Спустя пару сотен кругов по коридору, Калашников внезапно остановился. Это заставило Ника тут же вскинуть голову. По коридору кто-то шел. Но как только парень понял, что это не врач, в всего-навсего Кирилл, энтузиазм тут же пропал, а дикая усталость навалилась снова. Степа снова начал ходить из угла в угол. — Ник, — блондин не заметил, как Кир оказался рядом с ним, — приятель, ты как? Сил, кажется, абсолютно не осталось, и отворачиваться от коридора Воронецкий не хотел, но парень все-таки обернулся к Скворцову, сидящему на соседнем с ним стуле. — Женя сказал, что если бы скорая приехала чуть позже… — может он, правда, слишком устал, или просто не мог думать в такой ситуации, но только сейчас, когда Кирилл подошел к нему, в голове Ника что-то щелкнуло. Потому что Скворцов был в бледно-зеленой форме медбрата, потому что он работал в чертовой скорой, а ещё потому что это он позвонил Степе и сказал, что… — Это был анонимный звонок. Кто-то просто сказал, что произошла авария… — Спасибо, — в горле что-то сжалось, а внутренности скрутило, словно жгутом. Если бы кто-то не позвонил, Леша бы сейчас уже… — Правда, спасибо, — блондин прикусил щеку, стараясь привести себя в чувство: чтобы голос перестал так надрываться, а глаза зудеть, словно он сейчас разревется. Потому что он не будет этого делать. Потому что Леша жив. Пытаясь отвлечься, он снова повернулся к другу. — Слушай, а почему эта больница? У них же нет скорых… — Слушай, меня там не было. Мне просто позвонили и сказали, что подобрали моего знакомого. Так что, чувак, прости, я не знаю. Ник пытался заставить свой мозг работать, но тот стоически отказывался думать. — Он потерял много крови, давление критически упало… Если бы его повезли к нам, мы бы не успели. Поэтому ребята завернули сюда. Это было случайно, — Кирилл тяжело вздохнул. Он явно не хотел рассказывать этих деталей. На лице Кирилла, на котором обычно красовалась усмешка, сейчас было самое грустное выражение, какое Нику доводилось когда-либо видеть. Успокоиться это не помогало. — Спасибо, — единственное, что он мог сейчас из себя выдавить. — Леха парень крепкий, он вытянет… — Кирилл замолчал, а Ник мог только кивнуть головой, с силой прикусывая щеку изнутри. Взгляд метался по коридору, нигде подолгу не останавливаясь, пока не зацепился за темную макушку. Степа стоял в десятке метров от него и прожигал их с Кириллом взглядом. Наверняка слышал все, о чем они говорили, и наверняка слишком ясно понимал, в каком Ник сейчас состоянии. Темные брови были сведены к переносице, а губы искажены гримасой. Никита не знал: то ли он злится, то ли ему так же плохо как и самому Воронецкому сейчас. Единственное, что знал Никита, что ему становится намного лучше, когда он смотрит на сосредоточенное, хоть и нахмуренное лицо. Не на заплаканное лицо матери и растерянное отца, ни на сожалеющее лицо Кирилла, ни на потерянное Стрелкова… От них всех ему становилось только хуже. Горло сдавливало, дыхание учащалось, а язык прилипал к небу — он вот-вот был готов потерять контроль над собой. А Калашников заставлял его держать себя в руках. Вот только стоило Нику задержать взгляд на карих глазах, как Степа тут же отвел взгляд. Развернулся и, ругнувшись себе под нос, пошел прочь из коридора.

***

Парень снова оказался рядом так же внезапно, как и Кирилл пару минут назад. Сел на соседний стул и протянул перед блондином одноразовый стаканчик. Ник обернулся и непонимающе посмотрел на Калашникова, который, то ли специально, то ли нет, отводил глаза. — Кофе. Это Никита и так понял. Он понял, что это кофе. А ещё понял, что Степа принес его ему. Ходил за ним к автомату, стоящему в другом коридоре. В другой руке у Калашникова, блондин заметил ещё один для себя. — Бери, — Калашников протянул стаканчик ещё ближе, все-таки поднимая взгляд и и сталкиваясь со взглядом голубых глаз. Почему-то говорить «спасибо» Степе язык не поворачивался. Это было бы слишком. Было бы похоже на то, что Калашникову его жалко, а он принимает эту жалость. А все было не так. Это просто кофе. И не важно, что Степа никогда не приносил для него даже стакана с водой. И неважно, что обычно Степа терпеть его не мог, и уж точно и мысли не допускал, чтобы сочувствовать. И сейчас… Голова Никиты все-таки начала работать, и он в какой-то степени мог понять, что это вовсе не жалость и не сочувствие. Он просто чувствовал то же самое. Степа. Он просто пытался отвлечь. Помочь продержаться. Возможно, когда они встретились взглядами, Степа понял его состояние слишком хорошо. — Бери, блять, или я вылью его тебе на колени, — Никита отвел взгляд от Степы и снова посмотрел на стаканчик. Пара прикосновений к чужим пальцам, и вот обжигающий напиток в его руках. Краем глаза Никита видел, как покраснели кончики пальцев у Калашникова, от того, что он слишком долго держал горячее. — Ник… — голос Кирилла заставил его отвлечься от Степы, который не обращал на них абсолютно никакого внимания, ну или делал вид, что не обращает. — Кир, правда, спасибо, и… — Воронецкий перебил Скворцова. Он мог предположить, что парень пытается его успокоить, вот только у него получалось все в точности да наоборот. Поэтому Никита решил это прекратить, — не нужно. Я в порядке. По крайней мере сейчас. Кирилл вряд ли ему поверил, вот только Никите было плевать. Он не был в состоянии думать о чувствах окружающих сейчас. Кофе обжег горло и кипятком растекся в желудке. Ещё пять минут назад он был готов разреветься, убежать куда-нибудь подальше от этой чертовой больницы, позвонить кому-нибудь и привычно забыться о всех проблемах, сделать вид, что ничего такого с ним не произошло… Но стоило Степе снова появиться в поле его зрения собранным, спокойным, как чувства Никиты тоже пришли в норму. Казаться неспособным держать себя в руках в глазах Калашникова совершенно не хотелось.