По наклонной вниз

Ник сидел, прислонившись головой в мягкий матрас кровати, и пытался собрать мысли в кучу. В руке лежала рука брата, и он непроизвольно гладил по ней большим пальцем, чувствуя теплую кожу и легкие удары сердцебиения на запястье, эхом отдающиеся глухим писком от аппарата позади него. Ник проснулся сегодня слишком рано. Он не был уверен, в котором часу — шторы, плотно задернутые, все еще не давали проникнуть в комнату хоть какому-то свету. Но он проснулся раньше Степы. Парень рядом с ним лежал, разметавшись по кровати в одних трусах и тяжело сопел. Ник с трудом встал с кровати и не смог сдержать стона. В основном потому, что голову разламывало на части. Горло саднило, поясницу тянуло тугой болью, но боль в висках, разбивающая его черепную коробку, заглушало все это с лихвой. Его стошнило. Вырвало с утра остатками водки, которой вчера вечером было чересчур. Господи, он выпил слишком много и слишком быстро. В голову обрывками врывались воспоминания вчерашнего дня, и Никита не мог собраться с мыслями, чтобы понять, что ему делать дальше. Степа ему нравился. Одна эта мысль заставила блондина тяжело вздохнуть и ещё сильнее опустить голову. Господи, пожалуйста, пусть это будет неправдой. Он, черт возьми, говорил это себе слишком часто за последние дни. Но черт… Сердце все еще тянуло тисками каждый раз, когда в голове мелькал слишком развратный взгляд карих глаз, хриплый стон в самое ухо или ощущение сильных рук на своем теле. Ник так долго убеждал себя, что на самом деле ему не нравится Степа. Он же не такой тупой, чтобы влюбиться в него. Ха. В Калашникова Степу. Он просто его хотел. Вот только сейчас он уже сам в это не верил. Черт. Хотя возможно он ему и не нравился. Кажется, это чувство уже вряд ли можно было обозвать простым «нравится». И он сбежал. Просто вышел из квартиры как можно бесшумнее и сбежал. Бежать ему особо было некуда, поэтому он оказался здесь, в больничной палате, напротив брата, что так и не пришел в чувства. Забытые в алкоголе и похоти страхи снова накрыли его. — Паршиво выглядишь. Ник дернулся от удивления, услышав голос рядом с собой. Подняв голову, он столкнулся взглядом со Стрелковым. Брюнет стоял у изножья больничной койки и не сводил с него взгляда. — Ты тоже, — Ник не врал. Под глазами брюнета залегли тени, волосы были слишком взлохмачены, да и взгляд потускневших серых глаз выдавал слишком сильную усталость. Женя слегка улыбнулся, больше измученно, чем весело, и сел по другую сторону от больничной койки. — Ты знаешь, тебе не обязательно сидеть рядом с ним и мучать себя, — Женя сказал это уже зная, что Ник не прислушается. Блондин усмехнулся точно также слишком грустно, как и сам Женя минутой назад, переводя взгляд на спящего брата. — Я вроде как везде себя мучаю, — палец снова с нежностью провел по запястью. — Лучше уж здесь. Тут я хотя бы точно знаю, что происходит. Женя слишком отчетливо увидел перед собой прежнего Ника. Не по-глупому пьяного и щетиневшегося на него, как во все прошлые их встречи, а того, кого он считал своим братом целую вечность назад. Все тот же переполненный любовью взгляд, направленный на младшего, все та же забота и страх его потерять. Казалось, что то, что он видел, когда вернулся, ему всего лишь померещилось. Эта злость, исходящая от Леши в сторону брата, когда он угрожал ему на перроне, то безразличие, с которым Ник смотрел, как Лешу выворачивает на гулянке в их квартире. Минимум общения между ними. — Я думал, ваши отношения испортились… — по ещё более грустной улыбке, Женя понял, что попал в десятку. Ему не казалось. — Мы можем не общаться месяцами, — голос глухой, из-за того, что парень снова оперся головой об кровать, говоря свои слова полу, а не парню напротив него, — если я ему звоню, он сразу спрашивает, что мне нужно. Я вчера не смог вспомнить, когда последний раз его обнимал, — последние слова потонули в сгибе локтя. Ник тяжело вздохнул, резко и надрывно, и поднял голову. — Испортились — это мягко сказано. Ник снова посмотрел на брюнета, словно услышав вопрос, повисший в комнате. — С ним стало сложнее общаться. Он вроде как… — Ник отвел взгляд, снова утыкаясь взглядом в спящее лицо, подбирая слова, — из маленького черта превратился в сатану, — ухмылка. Жене было не смешно. Перед глазами снова встала картина язвительного Леши, выплевывающего ему в лицо агрессивные фразочки. Леши, который скользил по нему безразличным взглядом, выпуская струи едкого дыма в воздух, сразу же снова поднося сигарету к своим губам. Леши, который бросает грубые слова слишком легко, опрокидывает в себя стопки алкоголя, словно делал это сотни раз до этого. Леши, которого он совершенно не знал. — Когда ты уехал, — Ник вырвал Женю из воспоминаний, заставляя его всего превратиться в слух, — он не разговаривал со мной полгода. — Ник смотрел на брата, он не видел, как лицо брюнета искажается гримасой сожаления. — Потом все вроде бы стало как обычно… Ненадолго. А потом начался лютый пиздец. Ник посмотрел в лицо Жене прямо, взглядом давая понять, что вовсе не забыл и не простил. — Хотя пиздец был всегда, но вначале это пришлось терпеть одному Степе, — имя обожгло губы, а в памяти опять всплыли сильные руки, пережимавшие его шею, когда… Ник сглотнул. — Это был самый жуткий подростковый период, который я видел в жизни. Постоянные драки, ругань с родителями, он сотню раз уходил из дома, пока окончательно не съехал, разругавшись с отцом. Пьяные гулянки по ночам, сигареты, да и не только сигареты… Его несколько раз забирали из ментовки: вандализм, распитие, снова сранные драки… — Ник оторвал взгляд от брата и замолчал, замечая выражение лица напротив. Он с трудом сдержался, чтобы не выдавить едкую ухмылку. — В общем, в какой-то момент мы стали общаться только, когда ему нужно было переночевать не дома, чтобы родители не поняли, в какое он говно. Или когда его истерики доводили Степу до белого каления. Женя не мог оторвать взгляд от Леши. Он уже понял, что за то время, что его не было, парень изменился слишком сильно, чем сам Женя думал. Но сейчас, когда Ник так спокойно перечислял все это… Женя не мог поверить, что Лёша, тот Лёша, которого он знал, и Лёша, которого описывал Ник — это один человек. Маленький и нежный парень, что украдкой и со смущенной улыбкой бросал ему в парке «Ты красивый». Слишком ранимый, плачущий у него на коленях, потому что испугался, что он ему не нравится… Что должно было произойти, чтобы он превратился в парня с пьяных гулянок, которого забирают из ментовки? Женя тяжело выдохнул, прикрывая глаза. — Почему ты ему не сказал? — Ник все еще сверлил его взглядом. Он хотел задать этот вопрос слишком долго. Примерно пять чертовых лет. Взгляд Жени снова приковало лицо блондина на кровати. Тонкие трубки, тянущиеся к лицу, подавая кислород, слишком резкий порез на лице, слегка подрагивающие ресницы, словно он вот вот проснется. Сейчас, когда он спал, Женя с легкостью мог представить, что это его Леша, а не тот парень, которым он стал. Волна сожаления и грусти прокатилась от затылка, оседая где-то на кончиках пальцев. — Пока, — Женя не устоял. Ему было слишком сложно отпустить его. Парень сделал пару шагов и протянул к себе Лешу, нежно припадая к нему губами, с силой сжимая свои кулаки, чтобы не дать волю чувствам. Он должен это сказать. Просто сказать уже то, что должен был еще несколько месяцев назад. Должен сказать ему, что они больше не увидятся. Глаза начало покалывать от подступивших слез, а руки сильнее прижали к себе хрупкое тело. Леша отвечал слишком жарко, слишком легко позволял ему притягивать себя ближе, так доверчиво подставляясь под поцелуи. Женя с нежностью провел поцелуем по мягким губам Леши, отстраняясь. Он только открыл рот, чтобы выдавить это из себя, но блондин его перебил. — Я люблю тебя, — с улыбкой, в которой слишком явно читается испуг. Легкие морщинки разбегаются от глаз, заставляя лицо словно светиться изнутри. Взгляд так открыто смотрит прямо на него, пряча волнение в глубине зелени. У Жени сердце пропустило удар, с тяжестью возвращая его в реальность. Он не может. Не может сказать ему. Зато эти слова вылетают слишком легко, словно только и ждали момента: — И я тебя люблю. — Не смог этого произнести, — тихий шепот. Ник молча кивает, не требуя никаких объяснений, а Женя все никак не может оторвать взгляда от Лёши. Этим утром, сидя напротив него битых четыре часа, Женя пытался убедить себя, что Леша не мог долго переживать то, что он уехал. Это невозможно. Он сидел и пытался вспомнить все, что Леша говорил ему за то время, что он вернулся. Пытался понять, чего больше в этих словах: безразличия или ненависти. Представлял, что ему обязательно нужно будет объясниться, как только Лёша очнется. Потому что мысль о том, что у него никогда может не быть этого шанса, слишком сильно напугала его этой ночью. Вот только Женя знал, что он опять не решится. Никогда так и не скажет Лёше, что возможно он теперь никогда никого не полюбит, потому что он все еще слишком отчетливо помнит, как это больно. — Женя, почему ты здесь? — голос бывшего друга вырывает парня из воспоминаний. Он не понимает о чем именно спрашивает Ник, поэтому ему приходится уточнить. — Здесь, — парень обводит рукой палату. — Я вроде как сейчас у матери на побегушках, поэтому я… — голос затих. Женя знал, что Ник его не понимает, сверля тяжелым взглядом. — Дело Лёши взяла мама. Она его ведет. Возможно просто потому что он знакомый… Я не знаю, что у нее в голове. И я просто помогаю. Могу отвести на анализы, позвать врача, перевязать что-нибудь… По мелочи. Меня тут не особо жалуют. Ник все также молча кивает. Вчера он не особо задумывался, почему перед ним постоянно мелькает Стрелков, ему до этого и дела не было. А сейчас это все как будто само собой разумеющееся — этой больницей заправляет его семейка. Естественно, он здесь. — Я на самом деле пришел сказать, что время приема закончилось, — Женя встал с дивана, чувствуя, что от разговора с Ником в его голове стало еще больше мыслей, от которых ему срочно надо было себя куда-то деть. Блондин продолжал держать брата за руку, словно и не слыша его слов. — Ник. — Сейчас, — блондин поднялся со стула, поднял руку брата к своим губам, слегка ее касаясь, и аккуратно положил на одеяло, боясь причинить боль. — Когда он проснется? Женя не знал ответа. Он надеялся, что Леша просто сможет это сделать. Откроет глаза, как бы это не было больно, а не останется лежать на этой кровати до тех пор пока писк кардиомонитора не прервется до дрожащего воя.

***

Степа облокотился о раковину, поднимая взгляд на свое отражение в зеркале, и на ощупь выкрутил кран, перекрывая льющуюся ледяную воду. В сотый раз за последние десять минут парень с силой провел рукой по лицу. Ему нужно прийти в себя. Сдергивая полотенце с крючка, Калашников проводит им по лицу, по мокрым волосам и снова не сдерживается и надавливает на лицо. Черт черт черт черт. Дерьмо. Тяжело переведя дыхание, он все-таки выходит из ванной и замирает в дверном проеме своей комнаты. Ник отрубился. Стоило ему прислониться головой к горизонтальной поверхности и он тут же отлетел, оставив Степу одного разгребать все это дерьмо, что он, Ник, устроил. Парень на автопилоте подошел к кровати и сел на ее край. Он был пьян, его все еще вело, но ледяная вода немного привела его в чувства. Хотя он уже жалел об этом. Мысли бомбардировали голову, и он, черт побери, совершенно не хотел думать о том, что произошло. Блондин лежал, перекатившись на бок, и тихо сопел, уткнувшись носом в комок одеяла. Волосы спутались и разметались по лицу, и Степа неосознанно снова провел рукой, убирая светлые пряди с лица Никиты. Блять. Одернув себя, Калашников встал, слишком резко для того, кто не спал всю ночь, а потом шлифанул себя парой стаканов водки. Земля покачнулась, и он с трудом удержал равновесие, зацепившись руками об кровать. Взгляд приковало спящее лицо, а воздух, все еще слишком тяжелый, с силой ударил по груди, когда парень резко вздохнул. И сердцебиение сбивалось именно потому, что он был пьян. Слишком пьян, слишком разбит, слишком растерян и ещё миллион «слишком». И думать о произошедшем он не хотел именно поэтому. Потому что это, черт побери, психушка. Он все еще не до конца осознал произошедшее. Он понимал только то, что повелся на самую дерьмовую провокацию в своей жизни. Повелся и теперь жалеет. Он, твою мать, совершенно не мог представить, что с ним может произойти что-то подобное. Он и… Ник. Черт. Нет, он и парень. Тихий вымученный стон сорвался с губ, а руки снова сжали виски. Ему нужно было отвлечься на что-нибудь, и именно поэтому он снова идет в ванную, снова выкручивает кран с водой и берет полотенце в руки. Махровая ткань мокнет очень быстро. Слишком быстро, чтобы Степа смог подготовиться к тому, что собирался сделать. Но он должен был. Потому что Ник лежит сейчас весь в сперме, собственной и… Черт. Лежит на его кровати и пачкает его долбанное одеяло. И только поэтому Степа возвращается в комнату, снова садится рядом с парнем и проводит мокрой тканью по его телу. Потому что это его комната, его кровать и его одеяло. И он ни за что не ляжет рядом, если не уберет это. И ему абсолютно насрать на Ника. И мысли о том, что могло произойти, если бы блондин не вырубился, которые лезли к нему в голову пока он водил под футболкой парня и по его ногам, он гнал из своей головы как можно быстрее. Комкая полотенце, Степа перекидывает руку через блондина, нависая над его лицом. Он перестарался. Сперма уже начала застывать на щеках и губах Никиты, и Калашников старался оттереть ее как можно более незаметно. Он не хотел, чтобы Воронецкий проснулся. Просто потому что он совершенно не знал, что ему делать, если это произойдет. Именно поэтому. Ну не скажешь же ему: «Может ещё разок?», в самом-то деле… Черт, какой «ещё разок»? Степа убрал полотенце, вытерев все, что смог, и снова залип. Взгляд метался по лицу спящего парня, по опухшим губам, тонким светлым бровям, по слишком явному кадыку и определенно не женской груди. Это было стопроцентное фиаско. Степа никогда не отрицал: Ник смазливый. Он это не отрицал, но ему никогда ещё в голову не приходила мысль кончить на это чертово лицо. Он никогда не думал, что что-то настолько несексуальное может заводить только потому, что… Он, черт побери, не знал почему его это завело. Потому что Ник всеми силами делал вид, что никогда нормально не трахался? Потому что он послушно раскрывал рот, когда ему говорили, и отвечал на все, что его спрашивали, словно хотел, чтобы его использовали, как только Степе вздумается? Потому что он так стонал.? Нет. Ладно. Может быть Степа может признать, что Ник не просто смазливый. Может быть он может признать, что он сексуальный. Просто потому что смазливый. Это логично, ведь так? Может быть он действительно был довольно сексуальным. Для парня. Руки снова с силой надавили на глаза, тут же отстраняясь. Он едет крышей. Очередной взгляд на сопящее тело рядом, и Степа не может сдержать тихого ругательства. Ему надо перестать об этом думать. Ничего хорошего из этого не выйдет. Он запутался, он пьян, он, очевидно, в шоке, и ему нужно поспать. Но вместо того, чтобы бросить грязное полотенце подальше и залезть в кровать, парень встает и идет в комнату Леши. Стараясь не думать лишний раз о том, что он делает, он раздвигает диван и достает из внутреннего ящика подушку. Просто так. Он уже разворачивается, чтобы вернуться в свою комнату, когда палец ноги ударяется обо что-то твердое на полу. Ругнувшись, Степа наклоняется и подбирает телефон. Ник так и оставил валяться свою трубку на полу, когда пытался кому-то позвонить. На секунду в пьяном мозгу выстреливает очередной вопрос, и прежде, чем понять, что и зачем он делает, Степа снимает телефон с блокировки и натыкается на почти набранный телефонный номер на ярко-светящемся экране. Пара десятков шагов, подушка с легким шорохом приземляется рядом с Ником, а в другой руке Степы оказывается его собственный телефон. Парень набирает на своем экране цифры, пока в предложенных контактах не начинает гореть «Подстилка». Ха. Он стирает номер с обоих телефонов, бросая их на стол, уже нисколько не заботясь о том, чтобы не разбудить блондина. И снова замирает, погружаясь в свои мысли. Ник хотел позвонить Феде. Ну естественно. Очередной злой смешок срывается с губ. Надо было бросить Ника на парковке больницы. Надо было, черт его дери, бросить его там отмораживать свою задницу, грязнуть в своих тупых мыслях, дать ему позвонить хреновой подстилке, чтобы они воссоединились на фоне всей этой тупизны, и не парить себе мозги всем этим. Он хотел ударить Ника прямо сейчас. Спящего, вымотанного, оттраханного и… О боже, они переспали. Он и Ник. Черт. Телефон Ника снова оказывается в его руках. Он не лезет в чужие вещи, вовсе нет. Если бы Воронецкий не хотел, он мог бы поставить пароль на свой смартфон. Степа вовсе не делает ничего странного, когда открывает список контактов и пролистывает его. Родители, Леша, бары, бары, бары, Степа. Палец замирает на собственном имени, а из груди снова вырывается тяжелый выдох. Секунду назад жгучее его раздражение исчезло также внезапно, как и появилось. А в голове видимо рассеялся туман алкоголя, потому что телефон снова оказался на столе. Что он пытался отыскать? Взгляд снова упал на парня, лежащего на кровати. Оттолкнувшись от стола, Степа подходит ближе и кладет подушку к изголовью. Просовывает руку блондину под шею и спину и подтаскивает его выше, кладя голову на наволочку, снова неосознанно убирая волосы с лица. Вытаскивает одеяло из-под Никиты, и накрывает его сверху, сам ложась рядом. Перекатываясь на другую часть кровати, Степа заставляет себя отвернуться от блондина и отодвинуться как можно дальше. Закрыть глаза и постараться быстрее заснуть. И не прислушиваться к тихим вздохам за его спиной. И заставляет себя не думать.