По наклонной вниз

Женя перекладывает стопку просмотренных бумаг в скоросшиватель и убирает на полку, достает следующую папку. Перед глазами уже плыло, а буквы, пропечатанные блеклым принтером, смазываются в ничего незначащие фразы. Он сидел за стойкой уже три с половиной часа и пытался заниматься делом. Вернуться мыслями к тому, что ему слишком многое нужно было успеть, слишком много бумаг просмотреть, запомнить, слишком многое нужно было вычитать и выписать, отдать матери на проверку, сверить расписание лекций, просмотреть курс, что висел сейчас на кластере, отписаться профессору, вычитать вопросник и… Слишком много всего. У него весь следующий месяц был расписан поминутно, но он совершенно ничего не может увидеть перед своими глазами. И он совсем не удивляется, когда за плечо его встряхнули. — Женя, ты меня слышишь? Мама нависает над столешницей, пристально вглядываясь в его лицо. — Что? — слишком очевидный ответ на ее вопрос. Он не слышал, что она говорила. Он даже не видел, что она подошла, пока его не коснулась тонкая ладонь. — Сколько ты сегодня спал? Вопрос заставляет его задуматься. В основном из-за того, что он не может вспомнить, а спал ли он сегодня? — Достаточно, — он не хотел с ней разговаривать. Не хотел, чтобы она знала, что у него очередные проблемы со сном, иначе его, не дай бог, отправят на какие-нибудь процедуры. Ему и без них есть чем заняться. Он надеялся, что его ответ заставит ее отступить от попыток завязать беседу. Он уже давно четко дал понять, что не хочет играть в игры «сделаем вид, что мы семья». — Я сильно в этом сомневаюсь, — женщина нахмурила брови, все еще слишком пристально вглядываясь в лицо своего сына, который не поднимал на нее взгляд, уткнувшись в отчеты. Критический взгляд подметил темные круги под глазами, рассеянное внимание и покрасневшие зрачки. — Почему ты не пришел домой вчера вечером? Женя не хотел приходить домой вчера вечером. Он в принципе не хотел приходить домой, но объяснять это было слишком сложно. Проще было отмахнуться привычными фразами: — Увлекся. Переночевал в ординаторской. — Да? И вовсе не сидел всю ночь в палате Воронецкого? Женя поднял взгляд. Он совершенно не понимал, чего добивается его мама, отвлекая его от миллиона дел, которыми сама же его и нагрузила. Он не понимал, зачем ему нужно приходить домой, если у него есть чистая одежда, еда и душ здесь, он не понимал, зачем она заводит этот разговор, когда сама прекрасно знает ответ на свой вопрос. — А что? Их отношения никогда не были хорошими. Никогда, сколько он себя помнил, их отношения нельзя было назвать теплыми или любящими. Возможно, рабочими. Он это принял. Он с этим согласен. И сейчас ему совершенно не нравилось, что к нему лезут с расспросами, целью которых вряд ли может быть что-то «рабочее». — Ты нужен мне с трезвой головой. Хватит переживать из-за мальчишки и витать в облаках на рабочем месте. А. Теперь он понял. Улыбка разрезала тонкие губы, и с губ сорвался тихий смешок. Он уж было подумал, что она действительно за него переживает. Давно привычная злость начала жечь желудок, и он выпаливает раньше, чем успевает подумать и взвесить свои слова: — Во-первых, я здесь не работаю. Я не твой подчиненный, чтобы меня отчитывать. Я делаю все, что могу. А во-вторых, мое личное время и то, как я его провожу тебя вряд ли касается, — взгляд глаза в глаза. Они явно родственники, потому что тяжелый взгляд никто не хочет отводить первым. — Если ты здесь не работаешь, то я не позволяю тебе посещать пациентов в неприёмное для этого время. И спать в ординаторской я тебе запрещаю. А если все-таки хочешь стоять на своем, то в первую очередь займись делами, — Женя знал, что в конечном итоге он все равно ей проиграет, как и всегда, но попытаться стоило. Ноготь на тонкой ладони пару раз с чувством ударил по столешнице, словно ставя точку в их диалоге, и женщина уходит. Стрелков прикрыл глаза и перевел дыхание. Это было ожидаемо. Он давно привык мириться с тем, с чем не согласен. Он давно привык просто делать то, что от него требуют, а не пытаться доказать всем, что он на самом деле хочет совсем другого. Проще согласиться. Проще просто принять все, чем пытаться бороться с устоявшейся системой. Парень протер глаза и снова уткнулся в текст перед собой. Ему нужно прочесть ещё как минимум три папки, прежде чем он сможет сделать перерыв. Но стоило только вчитаться в первую страницу, как телефон в кармане брюк завибрировал, отвлекая. Не отрывая взгляда от текста, Женя достает телефон из кармана. «И зайди сегодня к отцу» Парню потребовалось несколько мгновений, чтобы снова напустить на себя спокойный вид. Телефон летит на столешницу с резким и громким стуком, и Женя даже не думает читать, а уж тем более отвечать на сообщение. Ему все это стояло поперек горла. Он уже сотни раз пожалел, что вернулся в эту страну.

***

Его часы показывали, что сейчас полпервого ночи, и Женя не мог сказать, зачем он снова стоит напротив двери в эту палату. Просто так было спокойнее. Брюнет усмехнулся своим мыслям, вспоминая как Ник сегодня говорил примерно то же самое: «Лучше уж здесь». Стрелков был с этим согласен, он тоже чувствовал себя здесь лучше. Кардиомонитор у стены отбивал ритм пульса тихим писком, аппарат ИВЛ подсвечивал цифры блеклым светом, удлиняя тени на лице парня, что лежал в кровати. Стрелков подошел к изголовью кровати и сел на стоявший рядом стул. — Лёш, тебе пора очнуться, — тихий шепот. Парень на кровати лежал совершенно неподвижно и совершенно точно не спал, но Женя все равно не мог говорить громче. Пальцы неуверенно коснулись ладони, лежащей на покрывале. Пульсоксиметр крепко держался на одном из пальцев, поэтому Женя провел пальцами выше по кисти, слегка сжимая ладонь на запястье, проводя большим пальцем по сгибу пальца, по выступающим венам на внутренней стороне руки. Когда он в последний раз держал в руках эту ладонь она была меньше в полтора раза. За пять лет Лёша вырос слишком сильно, сейчас его точно нельзя было назвать «маленьким мальчиком». Взгляд провел по руке, по мышцам плеча, по щетине, успевшей отрасти с последнего раза, что он его видел. — Эй, Лёша, — снова шёпот в никуда. Он не знал, зачем он снова пришел в эту палату. Здесь было одновременно лучше и хуже в миллионы раз. В течение дня он мог занять себя многим, у него было слишком много обязанностей, на которые можно было отвлечься, забить голову и не думать, что Лёша лежит здесь, уже вторые сутки после операции и не просыпается. Копаясь в бумажках, строча отчеты и проверяя таблицы, Женя мог не вспоминать слова бывшего друга, которые едкой желчью осели у него в желудке о том, как изменился Лёша за эти годы. Не копаться в своей голове, раз за разом повторяя про себя мысли о том, мог ли он что-то изменить, если бы не уехал тогда. Потому что это было бессмысленно. Потому что он уехал, бросил их всех и сейчас вряд ли вообще вправе что-то предполагать. — Ты вырос очень красивым… Давняя мысль, разрывающая его на части, что он должен выговориться, рассказать кому-то о том, что происходит в его жизни, что все катится в ещё большую бездну, растворилась в тот же вечер, что и слабые надежды Стрелкова наладить общение с ними. С Кириллом или с Ником… Он выбросил их из головы ровно в ту минуту, когда за ним захлопнулась дверца такси в темном дворе блочных девятиэтажек. Он слишком четко осознал в тот вечер, что все очень изменилось с тех пор, как они называли друг друга друзьями. И он пообещал себе, что больше с ними не увидится. Что он больше не даст себе такой слабости и попытки как-то облегчить то, что он несет на себе. Он просто в очередной раз сделает так, как ему сказали. Этап отрицания слишком быстро сменился этапом смирения, примерно за секунду после хриплого «не стоит» на темной кухне чужой ему квартиры. Но сидя сейчас здесь, в темноте, лишь слегка рассеивающейся мониторами, Женя не мог перестать говорить. Он знал, что это бессмысленно. Уж кто-кто, а Лёша точно ни за что не стал бы слушать его нытье о несправедливой жизни. Не нынешний Лёша уж точно. Не грубый, нахальный, пьяный Лёша, которого он совершенно не знал. Но он был в отключке. Он не приходил в себя уже почти сорок четыре часа, и вряд ли мог как-то его остановить. — Знаешь, я так хотел вернуться. Не было ни дня, чтобы я не хотел бросить все и приехать сюда, — палец неосознанно продолжал гладить запястье. — Я так скучал по тебе. Так сильно хотел тебя увидеть. Лёш… Я так устал, — голос дрогнул, и Жене потребовалась целая минута, чтобы прийти в себя и не поддаться эмоциям. Сидя здесь, он мог с легкостью представить, что все, что говорил Ник — неправда. Что Леша остался все таким же, каким был пять лет назад. Очень светлым, с заразительной улыбкой, с просто потрясающей мимикой, вечно словно нахохлившийся и определенно точно счастливый. — Я так сожалею, что ничего тебе не сказал. Мне безумно жаль, что я доставил тебе столько неприятностей. Я знаю, что я должен был тебе все рассказать. Я, наверное, не должен был к тебе вообще приближаться, не должен был думать, что могу… — слова «попытаться быть счастливым», которые он хотел, сказать застряли комом в горле, и Жене пришлось перевести дыхание, успокаиваясь. — Я так надеюсь, что ты был счастливым, Лёш... Взгляд снова приковало бледное лицо. Он слишком сильно испугался в тот день, когда его привезли в эту больницу. Он не думал, что сможет когда-нибудь снова его увидеть. И мысль, что возможно у него действительно может не оказаться такого шанса, если… Если бы операция прошла плохо, если бы Леша не выдержал, если бы… Женя бы точно сломался. Даже уходя в тот вечер из его квартиры, думая, что никогда в жизни больше не увидит Лёшу, ему не было так плохо. Тогда это было логично и правильно. Потому что между ними давно уже нет ничего, кроме тонны сожаления. Потому что Лёша — это просто росчерк на его жизни, заставивший переосмыслить большую часть вещей, что он делает, не больше. И… И просто потому что Леша все равно был бы где-то, когда его самого рядом с ним не было. Как и все прошлые года до этого. Но от мысли, что Лёши не будет совсем… Даже сейчас, когда он снова думал об этом, пальцы начинала бить легкая дрожь, а взгляд с опаской вглядывался в показатели ИВЛ. Тонкая полоса на мониторе скакала вверх и вниз с каждым толчком воздуха, выдаваемым машиной, тут же пересекаясь с другой полосой. Леша делал вдохи сам. Он должен очнуться.