По наклонной вниз

Ник задержал дыхание и неуверенно постучал в дверь костяшками пальцев. Он не был уверен, что дверь ему хоть кто-нибудь откроет. Он совсем не удивился бы, если бы дверь открыли, и ему тут же бы прилетело по лицу. Или в желудок. Или по яйцам. Скорее всего по яйцам. Он готовил себя к этому все два часа, что шел от больницы до квартиры Степы. Можно сказать, смирился, готов был принять неизбежное. Но дверь распахнулась, и Стёпа просто прожег его ледяным взглядом карих глаз. Красивый. Ник боялся сказать что-то первым, просто потому что не понимал, о чем думает Калашников. Поэтому он продолжал молча стоять, в надежде, что Стёпа скажет что-нибудь или сделает. Но брюнет продолжал стоять и сверлить его лицо холодным взглядом, и Ник подумал, что тишина затянулась уж слишком надолго. — Можно я сегодня снова переночую здесь? — голос даже для него самого неожиданно глухой. Возможно ему стоило сесть на автобус, а не морозить конечности по февральской погоде. Ник отводит взгляд, утыкаясь им куда-то в коридор позади Калашникова. Он не хотел видеть, как Степа окидывает его взглядом с головы до ног, не хотел видеть, как выражение лица у него меняется при этом. По пути сюда он сотни раз взвешивал все «за» и «против». Он чертовски боялся возвращаться в эту квартиру, в особенности из-за того, что его пугала неизвестность. Его пугал Стёпа и его реакция. Хотя, если быть до конца честным, он просто боялся, что его ударят слишком сильно. С одной стороны был Калашников и его гнев. Он все еще прекрасно помнил синяк, не сходивший с его тела в течение почти что недели и жуткую боль в ребрах. Но также его квартира, где каждая вещь пропахла Калашниковым, его еда, его кровать. А с другой стороны была квартира родителей с постоянным напоминанием о том, что Лёша в больнице, отсутствием своей комнаты, тяжелым камнем на его шее висевшая идея о новом ребенке, переживания мамы и слишком очевидные сложности с тем, чтобы выпить и забыться от проблем. Для Ника выбор был очевидным. Оставалось только надеяться, что его в эту квартиру впустят. Потому что Калашников ничего не ответил на его вопрос и также молча закрыл дверь прямо перед его носом. Ник тяжело перевел дыхание. Он не хотел идти к родителям. И идти в хостел он не хотел, в основном потому что там пить также нельзя да и денег у него оставалось слишком мало. Но на самом деле он просто надеялся, что Стёпа его впустит. Он все продолжал стоять под дверью, уже не особо рассчитывая на что-то, и продолжал крутить в голове варианты, когда дверь снова неожиданно распахнулась. Степа вышел из квартиры и захлопнул за собой дверь, проворачивая ключ в замке. — Пошли, — Калашников. Брюнет уже спустился на один пролет вниз, когда Никита наконец-то собрался с мыслями, разворачиваясь следом. Он совершенно точно не понимал, зачем и куда идет Степа, и не понимал, зачем ему идти за ним. В голове мелькнула злая мысль послать к чертям Калашникова с его прибабахами. Он два часа шел сюда пешком и был мало сказать уставшим. Он хотел просто оказаться внутри квартиры, открыть банку пива и не о чем больше сегодня не думать. Почему Стёпа думает, что он должен взять и молча идти за ним, когда ему этого захочется. Но вслух, конечно же, ничего не сказал. Потому что ему все ещё не прилетело кулаком, и Стёпа определенно с ним разговаривал. Это вселяло надежду. Ник заторопился, догоняя парня, когда тот уже открывал подъездную дверь. Ветер с силой ударил, стоило снова оказаться на улице, и Ник неосознанно снова вспомнил сегодняшнее утро. Сейчас лицо Степы было самым обычным. Ветер ерошил короткие темные волосы, а пара снежинок успело осесть на темной макушке. Минимум эмоций на лице, прямой разлет бровей, взгляд тяжелый из-под расслабленных век. Блондин все еще слишком ярко помнил, как эти брови сводятся на переносице, а из губ срываются хриплые стоны, когда он возбужден. И каким горячим становится воздух вокруг напряженных мышц. Ветер снова слишком резко подул, задувая под тонкую ткань куртки, приводя Воронецкого в чувства, и заставляя зародившееся возбуждение отступить. Парень поглубже засунул все ещё не согретые руки в карманы, отводя взгляд. Да уж, забыть о Калашникове после случившегося у него явно не получится так быстро, как он надеялся когда-то. Он молча залез в машину вслед за Степой. Он даже смог делать вид, что его все устраивает, пока тот заводил мотор и выезжал из двора. Но стоило им выехать на магистраль, Ник не сдержался: — Не хочешь рассказать куда мы едем? Блондин развернулся полубоком, сверля Степу взглядом. Тот не отводил взгляда от дороги, но как только Ник подал голос тут же ухмыльнулся. — В Диснейленд на свидание, принцесса. Он был красивый. Ник был убежден, что Калашников был чертовски красив, особенно когда вел себя так расслабленно, когда улыбался кривой усмешкой. Красивым и до невозможности тупым. Принцесса. Да пошел ты. Степа краем глаза видел лицо Ника и его выражение лица, будто он увидел самый огромный кусок говна прямо перед своим носом. Стёпа ненавидел это выражение лица, направленное в его сторону. Но стоило Нику развернуться на сиденье и уткнуться лицом в боковое стекло, ухмылка сама собой снова показалась на лице Степы. Потому что Ник выглядел так, будто обиделся. Интересно, его задело то, что его назвали принцессой, или то, что Степа посмеялся над их возможным свиданием. Ник скривился, услышав тихий утробный смех с водительского сиденья. Пошел ты пошел ты пошел ты. Он как мантру повторял это про себя, пытаясь развеять легкое возбуждение, узлом затянувшее низ живота, как только Степа засмеялся. Он молча сидел и провожал взглядом дома, проносящиеся мимо, пытаясь думать о чем угодно, только не о Степе и его кретинизме, когда наконец узнал, где они ехали. Улочки были все еще слишком знакомые, каждый перекресток был истоптан им миллион раз, пока он жил здесь на протяжении трех лет. Он так часто видел эти светофоры из этой самой машины, когда Степа отвозил его из бара… Осознание отрезвляет не хуже ледяной воды. Он оторвался от окна, переведя взгляд на Калашникова. На лице нет и следа улыбки. Брюнет не отводит взгляда с дороги, хотя Ник мог поспорить, что он видит, что на него смотрят. Видит и не отрывает взгляда от лобового стекла. Ник попытался сглотнуть ком в горле. Но, собственно, на что он рассчитывал? Не будет же Степа терпеть его после… После всего. Ник в самом деле был слишком самонадеянным, когда думал, что он сможет снова прийти к Степе и ему позволят остаться. Потому что в той квартире для него места не было. Вот только в квартире, куда его вез Степа, тоже… Знакомый двор, темная детская площадка и нечищеные от снега дороги, по которым машины едет с глухим скрипом. Они останавливаются возле подъезда, и Ник не может поднять взгляд со своих колен. Он не хочет туда. Чувствует себя маленьким мальчиком, готовым вцепиться Степе в ноги, плакать и умолять не отправлять его туда, просить остаться с ним. Ник горько усмехается своим мыслям. Никита не может заставить себя сказать хоть что-то, когда они въезжают в до боли знакомый ему двор. Он не может заставить себя сказать что-то, когда они входят в подъезд и когда за ними закрываются створки лифта. Ник молча прожигал Калашникова взглядом, про себя умоляя его не делать этого. Не поступать с ним так, потому что Ник не хотел идти в ту квартиру. Не после вчерашней ночи уж точно. Но он не мог подобрать никаких слов, чтобы Степа передумал. Всё, что Никита крутил в своей голове, разбивалось об мысли, что Степа просто посмеется ему в лицо. А Стёпа старательно отводил от него взгляд. — Открывай, — даже стоя перед входной дверью и приказывая парню достать ключи, Калашников на него не смотрел. А Ник не понимал, зачем тот это делает. Он до последнего будет стоять здесь, пока Ник все-таки не скроется за этой дверью? — Не буду, — голос глухой со слишком явной обидой. И Степа все-таки оборачивается на него, сталкивается с нахмуренным взглядом Ника и закатывает глаза. Степу начинало бесить, что Ник ведет себя как ребенок всю дорогу. Парня поражало насколько разным был Ник. Он в один день мог выглядеть так, словно никто рядом его недостоин, гордо вздергивать свою тупую белобрысую голову, пока корона не свалится, мог дрожащими руками стягивать с твоих бедер трусы, словно никогда в жизни этого не делал, боясь взгляд на тебя поднять, а мог, как сейчас, засовывать руки как можно глубже в свою тупую олимпийку, надувать губы и отводить взгляд. Словно ему 5 лет. Степа не успевал за ним и совершенно точно хотел как можно быстрее со всем этим покончить. Степа сжал кулак и постучал в дверь как можно громче. Он не думал о том, что будет говорить или делать. Он вообще не думал о том, что творит, пока они добирались сюда. И сейчас мысли, роем вьющиеся в голове, бьющие его по мозгу фразами «какого хрена, чувак?», доводили его до белого каления. Замок на двери щелкнул и дверь распахнулась. Федя наткнулся взглядом на Степу и тут же перевёл его на Ника, не задавая ни единого вопроса. Точнее он не успел, потому что Степа сделал шаг вперёд и оттолкнул парня от двери, проходя внутрь. — А? — Ник на секунду замер, забыв про Федю и про чувство беспомощности, которое накрывало его с головой еще секунду назад. Он был практически на грани паники и мыслей просто сбежать, пока дверь не открылась. Пока Степа не зашёл в его квартиру. В его бывшую квартиру. Блондин тут же заходит следом, замирая в коридоре, не понимая, что происходит. Степа привёз его сюда, чтобы бросить его Феде. Чтобы избавить себя от него, потому что Ник перешёл черту. Потому что Ник позволил себе думать, что может все еще быть рядом с ним после того, что было… Ник так думал. И сейчас он абсолютно не понимал, зачем Степа проходит в зал, оглядываясь по сторонам, идя в сторону шкафа. Но очевидно Федя понял. Рыжий парень молча обошёл Ника и встал в метре от Калашникова, раскрывая створку купе. — Всё, что на этой полке. Степа все также бесцеремонно отталкивает Федю в сторону и садится на корточки, доставая с полки сумку, без особой аккуратности бросая туда все, что попадается под руку. — Ник, — тихий голос Феди выводит парня из ступора, заставляя оторвать взгляд от Калашникова, — как поживаешь? Федя улыбается слабой улыбкой, такой мягкой, что Ник на секунду теряется. Что он должен сказать? Мой брат чуть не умер вчера, я переспал с Калашниковым, я вдребезги разбит и ничего не понимаю, когда ты так на меня смотришь? Что из этого? — А… все нормально, — конечно же. И он не спрашивает Федю в ответ, потому что его внимание снова привлекает Степа, слишком очевидно закатывающий глаза. Он замечает, что Федя все еще смотрит на него с улыбкой, когда Степа выпрямляется и спрашивает: — Это все? Ник не понимал, к чему этот вопрос. Он мог быть одновременно Феде, стараясь заткнуть любые дальнейшие вопросы грубым голосом, и одновременно Нику, неспособного сейчас и два слова связать. Но Степа говорил про вещи. Федя его понял. Он снова подошёл к шкафу и достал ещё стопку вещей, вручая их Калашникову в руки. Тот сминает их одной рукой и заталкивает поглубже в сумку. Разворачивается и идёт обратно к Нику, чудом не задевая рыжего плечом, и бросает сумку блондину в ноги. Одна рука слишком внезапно хватает его за плечи, а другая расстегивает молнию куртки, тут же сдирая ее с плеч, отправляя туда же в сумку. Никита, как завороженный смотрит, как с вешалки, рядом с выходом, Калашников сдирает его зимний пуховик и расправляет за его спиной, заставляя, как маленького, просовывать руки в рукава. Они встречаются взглядом, и Ник мог поклясться, что Степа отвел их, не выдерживая прямого взгляда глаза в глаза. Блондин никогда даже не думал, что такая эмоция может быть в жизни Калашникова, но вот парень сверлит его нахмуренным взглядом и тут же отводит его в пол, перескакивая взглядом с одного на другое. И у Ника сердце пропускает удар. Черт возьми, он ему действительно уже не просто «нравится». Он погряз в этом настолько сильно, что ему потребовалось почти десять секунд на то, чтобы привести мысли в порядок и наконец-то вспомнить, что они здесь не одни. И Федя стоял, прислонившись к стене коридора и не сводил с него глаз. Грустных и мягких, из-за улыбки на губах. Ник с трудом сглотнул комок в горле. Степа подхватил сумку и вытянул руку вперёд, заставляя Ника недоуменно нахмуриться. — Ключи. Давай рожай быстрее. Огромная связка ключей упала на ладонь без какого-либо сопротивления, и Степа тяжело вздохнул. Этот удивленный взгляд, который Ник прилепил к нему, его раздражал. Откинув все ключи, которые он знает: от своей собственной квартиры и странные ключи родителей Воронецких, Степа стянул с кольца два ключа и со стуком бросил их на тумбочку у входа, отдавая связку обратно блондину. — Я ухожу, — он начинал закипать. Он начал проклинать себя уже через две минуты после того, как оказался внутри этой чертовой квартиры. Потому что оказаться внутри гейского логова он не планировал никогда. И думать о том, что и как тут было, он тоже не планировал. Вот только это влетало в мысли быстрее, чем он успевал подумать о чем-то другом. И долбанный Канаев бесил его до чёртиков. С этой своей ухмылочкой и тупорылым голосом. И Ник, который пялил на него, Стёпу, словно он сальто вертит в костюме супер-кошки, а не просто, блять, собирает его долбанное шмотье, раздражало на раз-два. И то, каким взглядом Никита смотрит на рыжего, стоит ему что-то сказать… Калашников это терпеть не собирался. Он уже почти вышел из квартиры, когда сзади снова послышался голос Феди. Степа обернулся непроизвольно и понял, что говорят не ему, а Нику, который шёл вслед за ним. Говорят и держат под локоть. — Всего на пару минут, можешь остаться? И Степа не сдерживается и ухмыляется со злостью. На себя, потому что черт его дернул приехать сюда, на Ника, который останавливается и делает шаг обратно в квартиру, и на свои сраные мысли, будто он думал, что Ник этого не сделает. Ну да, как же. Он разворачивается и выходит из квартиры один, не дожидаясь лифта, сбегая по ступеням вниз как можно быстрее. Закуривая уже через несколько пролетов.

***

Ник выходит из подъезда и замедляет шаг, идя в сторону все еще стоявшего у подъезда фольксвагена. За последние два дня в его жизни случилось чересчур много всего, к чему он был не готов. И сейчас темный силуэт Стёпы, выделяющийся лишь фитилем сигареты в слабоосвещенном дворе, казался Нику чем-то нереальным. Он не уехал. Стоял на улице, курил и ждал его. Ник неосознанно замер, всматриваясь в темные очертания парня. Стоит, опустив голову, не замечая его, прислонившись к машине, и пинает снег под своими ногами, разбрасывая брызги снега в разные стороны каждый раз, как мыс кроссовка впечатывается в землю. Злится? Никита считал, что мир сошел с ума. Мир и все люди, его окружающие. Лёша, прикованный к кровати; Стёпа, собирающий его вещи и ждущий его у подъезда; Федя, который улыбается и с тихим смешком выдавливает из себя: «Стёпа, да?». Он устал. Он был разбит, морально истощен и совершенно точно заколебался ежесекундно думать о том, что за херня происходит в его жизни. Сейчас он бы тоже с удовольствием выкурил сигарету. Но вместо этого он продолжает стоять и пялиться на парня в двадцати метрах от него. Прокручивая в голове тысячи и тысячи вопросов, без перебоя крутившиеся там, стоило Стёпе перешагнуть порог его квартиры. Его бывшей квартиры. Снег продолжал падать легкими хлопьями, подсвечиваясь под фонарями. Улицы давно были погребены во мрак, и Ник хотел остаться так как можно дольше. Стоять, незамеченным, с тупой болью в районе сердца, тянущей под ребра. В полной тишине, прерываемой лишь легкими свистами зимнего ветра. С мыслями, что он погряз очень сильно. С мыслями, что его раздавливает на части то, что Стёпа его ждал. Его, Ника, ждали. Блондин прикрыл глаза и вдохнул полной грудью. С Федей покончено окончательно. Калашников ворвался в его жизнь, заставив его испортить эти отношения, ворвался в его сердце, ворвался в эту чертову квартиру, окончательно ставя точку. — Ник, — Федя явно тянет время и очевидно хочет ему что-то сказать, поэтому блондин поднимает взгляд, встречаясь взглядом с рыжим, — знаешь, ты с ним счастлив не будешь, — слова сказаны не зло, скорее грустно, но Ник все равно удивляется. Он дольше приличного вглядывается в глаза напротив, пытаясь понять смысл сказанного. Никита не может понять, что выражает лицо Феди, но улыбка, что все еще разрезала его губы, была определенно одной из самых невеселых. Неужели все так очевидно? Воронецкий чувствовал себя одним из самых тупых людей на свете. Потому что Федя не виноват, что он, Ник, все испортил. Не виноват, что он влюбился в Степу. Не виноват, что он даже просто не может сделать так, чтобы это не было так заметно. И он понимает, что имеет ввиду Федя. — Я знаю, — это единственное, что приходит ему на ум. Он был согласен с Федей. Потому что Стёпа… Ну, это Стёпа. Он не гей, не би, и даже не просто парень, которому приятно проводить время вместе с Ником. Это. Стёпа. И нет ни одного шанса, что у него, Ника, что-то получится. Ни единого. Он это прекрасно понимает. Понимает, о чем говорил Федя. Но, черт… Парень докурил сигарету, отбрасывая горящий окурок в сугроб, наконец замечая замершего у подъезда парня. Отталкивается от машины и открывает дверь водительского сиденья. Ник тяжело выдыхает и делает шаг в его сторону. Он понимает, что из этого ничего не получится. Но он бесповоротно в это влип, поэтому хочет просто сделать вид, что это не так, пока Стёпа не выкинет его из своей жизни.

***

Они уже почти доехали обратно, когда Ник все-таки решается подать голос: — Степ… — все еще чертовски хрипло. Но Стёпа слышит, конечно слышит, они были меньше чем в метре друг от друга, хмурится, словно Ник сказал что-то неприятное, и давит из себя тихое: «м?». Блондин прокашливается, прежде чем сказать: — Зачем ты это сделал? Он снова поворачивается в сторону Калашникова, безнаказанно бродя по нему взглядом, пока парень ведет машину. Видит очень отчетливо под светом фонарей, как Степа давит ухмылку, заставляя кожу вокруг глаз разбегаться тысячью морщинок. — Сделал что? — смешок в голосе. У Ника на самом деле было пара сотен вопросов к Степе, начинающихся с «зачем ты это сделал?», но сейчас он спрашивал об очевидном, и парень раздражался от того, что Степа уходит от ответа. Он безвольно опустил руки на коробку на своих коленях и отвел взгляд. Он точно не в состоянии сейчас играть со Степой в кошки-мышки. — А что? — зло. Степа разозлился, когда не получил ответа на свой вопрос, отчего Ник тихо хмыкнул себе под нос. — У тебя какой-то фетиш на то, чтобы отмораживать свою задницу постоянно? Нику потребовалась почти минута, чтобы сопоставить то, что говорит Калашников, с его действиями. Потому что для Ника это было не просто поездка за тёплыми вещами. Это было, блять, намного значительнее. И даже если Степа решил, что Нику срочно надо надеть зимнюю куртку, он, черт возьми, не может это делать просто так. Нику это было не нужно. Он не тупой и не маленький, он прекрасно осознавал во что он одет и какая погода на улице. Он делал это специально. Чёртова куртка не была обычной, ебать её, курткой. Это было… черт побери. Ник с силой сжал челюсти, чтобы не выпалить все, что крутилось в голове. На периферии сознания, Воронецкий начал ощущать, что в теплом салоне машины, пуховик жарит тело, заставляя мышцы гореть, и это не помогало не раздражаться. Он уже привык к тому, что он все время мерз. Это было его решение, может быть и тупое, но его. И Степа не может просто так взять и сделать все по-своему. — А если так? Обожаю я мерзнуть и что с того? — он не поднимал взгляд. Он видел, как Стёпа обернулся на его слова, но продолжал сверлить взглядом боковое стекло, не особо видя перед собой хоть что-то. И, конечно, на его вопрос не ответили. Ник с трудом сдержал очередной поток ругательств, крутящийся в его голове. — Бесишь, блять. Ник вскинул голову на тихий шепот. Он не знал, сказал Степа это ему или какому-нибудь водителю, мешающему ему перестроиться, но злость в нем достигла какой-то критической точки. Потому что, какого черта? Стёпа берет, появляется в его жизни, рушит там все: тащит Ника к Феде, ни слова не спросив, нужно ли это ему; заканчивает за него его долбанные отношения, не спросив, нужно ли это ему; трахает его, когда он, понимаете ли, его бесит, и все просто потому что Степа так захотел? Он, блин, прикалывается над ним? — Не хочешь обсудить то, что произошло вчера? — он старается быть спокойным. Следит, чтобы голос был ровным, а взгляд нейтральным, а не метающим гром и молнии, как это было на самом деле. — Ну, понеслась, — все такой же тихий едкий шепот в никуда, подтверждающий лишь, что бесил его вовсе не какой-нибудь водила. Ник сверлил Стёпу взглядом почти целую минуту, дожидаясь ответа, пока снова не срывается: — Ну? — слишком резко. Стёпа медленно вздохнул и выдохнул, резко выруливая на соседнюю полосу, явно не торопясь с ответом. Отпуская руль, парень затормозил на светофоре, наконец-то поворачивая голову к блондину. — А что произошло вчера? Ник готов был взорваться на месте, но он просто сглатывает, выдавливая медленно, как для умалишенного проговаривая каждое слово: — Если у тебя амнезия, то ты засунул свой член мне в рот, вот что произошло вчера. Светофор загорелся зеленым. Ник на автомате вцепился в подлокотник, помня про вероятность того, что у Степы нет прав, и что он любит срываться с места слишком резко, но его все равно отбросило назад с сильным толчком, стоило машине тронуться. Степа хохотнул. Это было неожиданно, и Ник на секунду даже забыл, что говорил ему. — Это видимо у тебя амнезия, потому что это ты засунул мой член себе в рот. Брюнет широко улыбался, показывая ряд ровных зубов. Слишком заразительно хмыкал, тихо посмеиваясь себе под нос, давя до неприличия широкую улыбку, снова не поворачивая взгляда на Воронецкого. Его это забавляло. Ник снова почувствовал дикую усталость. — Да, все так и было, — тихим голосом. Господи, Нику ни за что не выиграть словесные баталии у Калашникова. Он выглядел таким довольным просто от осознания, что может перевернуть слова Ника вверх-тормашками, что совершенно не обращал внимания на смысл всего этого диалога. Иногда Ник думал, что Стёпа действительно кретин. Тупой ублюдочный имбицил. Господи, может он все-таки ему не нравится? В миллионный раз… — Ой, да ну блять, что ты от меня хочешь? — скривился Калашников. Он снова начинал закипать из-за того, что Ник дуется, как мальчишка. Начинает этот бессмысленный и уж точно нежеланный для Стёпы разговор и обрывает его на середине, потому что обиделся, что его обсмеяли. Стёпа между прочим вообще не хотел говорить об этом. Он не хотел вспоминать об этом и думать. Никогда в своей жизни. — Я хочу, чтобы мы как взрослые люди обсудили то, что произошло между нами, — Ник не знал, зачем продолжает все это. Он попытался выделить интонацией слова «взрослые люди», но был уверен, что Стёпа его не понял, потому что брюнет продолжал кривиться, выбрасывая ему слова: — Ты вроде емко описал, что произошло. Зачем это, блять, обсуждать? — Потому что мне важно знать, что это значит, — он, правда, пытался донести до Стёпы смысл. Просто поговорить. Обозначить что-то в их отношениях, потому что Ник отринул все, что у него было, ради этой ночи, и он, черт побери, имел право знать, что это все значило для Калашникова. Не то, чтобы он на что-то рассчитывал. Нет. И громкий хохот, раздавшийся после его слов, подтвердил, что и правильно, рассчитывать определенно не на что. — Прости, что? — Стёпа все ещё хохотал, наконец-то обернувшись к нему, с удивлением вглядываясь в его серьезное лицо. — А что это должно значить, принцесса? Снова это прозвище резануло по ушам, заставляя Ника ещё сильнее нахмуриться. Да он, черт возьми, издевался над ним. — Алло, — Ник повысил голос, заставляя смех стихнуть, — у тебя встал на меня, и мы кончили, и я… — Ой, да заткнись ты. У меня не вставал на тебя, окей? — перебивая. Теперь пришла очередь Ника давить смешки. — О, правда? Я с легкостью могу это оспорить. Ник продолжал сверлить Стёпу взглядом, и, только когда машину подкинуло на лежачем полицейском, парень понял, что они уже приехали. Стёпа сбавил скорость, пробираясь между припаркованными машинами, скрипя по снегу, подъезжая к стоянке возле подъезда. — Ты мне отсосал, — взгляд карих глаз был максимально сосредоточен на дороге под колесами, и тихие размышления Калашникова почти заглушал звук мотора, но Ник его слышал, — тут у любого встал бы. Ну, а раз встал, надо было довести дело до конца, и твой рот вполне подошел для этого. Машина со скрипом встала на пустое место, и Степа выключил зажигание, вынимая ключ из замка, наконец-то поворачиваясь к Нику. — Что? — Ник. На самом деле он не был удивлен. Скорее поражен, что Стёпа так открыто ему это говорит. — Чему ты удивляешься? Тебе нужно было отвлечься, мне, как оказалось, тоже. Потрахались и забыли. Слова почти ощутимо врезались ему под ребра. Ну да, на самом деле Ник этого и добивался: одного единственного раза со Степой, воспользовавшись его растерянностью. И Калашников очень мило ему об этом напомнил. Ник получил то, что заказывал. Но он не думал, что на следующий день Калашников повезет его забирать вещи от бывшего парня и будет выбрасывать его ключи от их прошлой квартиры. Он просто хотел, чтобы это что-то значило… Как глупо. Последняя фраза заставила Ника открыть глаза. Он действительно заставил его вчера… Пьяного и не сопротивляющегося. Да, не очень соотносится с образом Степы, который был у Ника в голове, но если посмотреть на факты… Черт. И он сейчас, как какая-то истеричная девка, пытался выяснить у Калашникова, что это значило. Воронецкий бы сам сейчас посмеялся над этим вопросом. — Да, точно, — он попытался улыбнуться, но вряд ли у него что-то получилось. И пристальный взгляд Стёпы не помогал не чувствовать себя кретином. Ладно, возможно это он — тупой ублюдочный имбицил. Тяжело вздохнув, Ник выдыхает: — Забудь, окей? У меня мозги плавятся, просто забей, — и прежде, чем Стёпа успевает что-то сказать, выходит из машины.