По наклонной вниз

Между ними повисла слишком неловкая тишина. Степа еще пару раз пытался пошутить о том, что Ник нёс в машине, но встречался только с безэмоциональным взглядом, и, естественно, это начало раздражать. Слишком обычная реакция на Ника, чтобы заострять на ней внимание. Это было намного привычнее, чем то, что Степа пытался выдавить эмоции из Воронецкого, когда его социальная батарейка, очевидно, была на нуле. Или тот просто не хотел с ним разговаривать. Или он снова считал его тупым и даже не думал слушать его. Или… Степа загнался. Тупая привычка раздувать любые непонравившиеся ему знаки от людей на свою сторону грызла где-то под кожей, и Степа чувствовал сильнейшую потребность от неё избавиться. Залезть себе в голову и наорать на себя самого, чтобы он кончал уже страдать херней и забил болт на все: на неостывшее беспокойство за Лёшу, на злость на Ника, что он свинтил, как можно раньше из дома сегодня, на тупорылого Федю, который и слово ему не сказал, когда он выгребал шмотки блондина из шкафа. Было бы намного лучше, если бы рыжий хоть что-то у него спросил и Степа с чистой совестью мог послать его нахрен. На это тупое чувство в ребрах, из-за которого он хочет просто послать Федю нахрен даже без причины. На Ника, который по-тупому дулся и выглядел, словно выше всего этого, стоило Степе рот открыть, пока они ехали обратно. На то, что он привёз Воронецкого обратно, когда с ним уже точно все намного лучше, чем вчера. На мысли, на репите крутившиеся весь день, о вчера. Слишком много дерьма в голове. Степа сверлил затылок блондина взглядом. Ник сидел на кухне, уставившись в никуда, витая где-то не здесь, в очередной раз не услышав вопрос Калашникова. Ругнувшись, Степа мысленно послал Ника к черту и пошел в ванну. Просто, чтобы привести мысли в норму. Но душ не помог. В основном из-за блеклых засосов на тазобедренных косточках, которые он обнаружил. Из душа Калашников выходил со слишком сильным желанием подойти к Нику и встряхнуть его за плечи, чтобы он на него посмотрел. Выкрикнуть ему пару ругательств в лицо, чтобы на нем снова появились хоть какие-то эмоции. Ударить его, в конце концов… Но на кухне Ника уже не было. Секунда растерянности, и Степа уже идёт в свою комнату, в очередной раз замирая в дверном проеме. Ник лежал в кровати, по уши закутавшись в одеяло и по глупому высунув голые ступни. Степа начинал уставать чувствовать такую бурю эмоций: возбуждение, все еще слишком явно ассоциирующееся с блондином на его кровати; растерянность, из-за того, что не мог понять, почему он все еще не сказал Нику лечь где-нибудь на полу, если он такой сопляк и не может зайти в комнату брата; злость, из-за того, что он, блять, опять начал накручивать себя, будто Ник затыкает его этим сном, не давая ему сказать все, что он о нем думает, просто отворачиваясь, закутавшись в одеяло, и делая вид, что спит. Сейчас, твою мать, десять вечера. Поэтому он молча проходит в комнату, хватает ноутбук со стола и уходит на кухню, с яростью захлопывая за собой дверь. Ник ему не нравился. Не нравился его характер, внешность, то, как он смотрит, смеется, и, конечно же, ему не нравилось его голубизна. Ник мог довести его до белого каления просто одним своим присутствием. Достав из холодильника бутылку пива, Степа сделал пару глотков, переводя дыхание. Ему не нравилось так злиться. По большей части из-за того, что он ещё слишком отчетливо помнил, как в детстве брат насмехался над ним из-за его эмоциональности. Или бил его по больному мерзкими фразочками, заставляя его чувствовать себя глупым ребёнком, или еще миллиард говна, которые были выжжены на подкорке его памяти и не давали нормально жить. И именно поэтому Степа научился держать все в себе. Научился не показывать никому то, что на самом деле чувствует, просто потому что это безопаснее. Проще было выводить на эмоции других, оставаясь при этом хладнокровным. И единственные, кто мог довести его до зубного скрежета, — это чертовы Воронецкие. Сейчас, когда холодное пиво упало в желудок, приятно остужая тело, Степа уже жалел. Лёша со временем научился делать вид, что все нормально, когда Степа выходил из себя, но Ник и так считает его одним из самых недалеких людей на свете, и пополнять его аргументы в эту пользу было тупо. Выглядеть в глазах других недостаточно умным, недостаточно… просто недостаточным, все еще было одним из самых неприятных вещей для него. Пиво снова полилось в желудок, а взгляд неосознанно упал на коробку в углу кухни, оставленную Ником. Он притащил её от Феди, сидел здесь и пялил на неё, как умалишенный, не видя и не слыша ничего вокруг. И, конечно же, Степа потянулся к ней. Конечно же не задумываясь о том, что он делает. Крышка от коробки полетела обратно к мусорке, а на кухонный стол повалилось содержимое коробки. Фотки в рамках, брелоки, старые полароидные снимки, билеты от кино… Весь этот мусор вызывал лишь желание все это сжечь. Калашников скривился, отправляя барахло обратно в коробку, нисколько не заботясь о сохранности вещей, просто сминая в руках вещи одну за другой. Какое-то бабское дерьмо. Рука потянулась к связке из нескольких флешек, уже почти отправляя её туда же в коробку, как взгляд зацепился за тонкую букву «Л» на одной из них. Перебирая флешки пальцами, Калашников ухмыльнулся. Потому что «Л» в жизни старшего Воронецкого могла значить только «Леша». Ему потребовалось полминуты, чтобы вставить флешку в ноутбук и прогрузить файлы. Миллиард папок развернулся на весь экран, заставляя улыбку на лице Калашникова расплываться шире. Отпивая пива, парень хохотнул, натыкаясь на ряд фоток, нераспределенных по папкам: Леша мелкий, корчит рожи на камеру; уже постарше парень с синяком под глазом явно не хочет фотографироваться с обнимающим его за плечи Ником; Леша, лет 3х, в костюме зайца на фоне ёлки, с ужасно скучающим лицом. Степа мысленно похвалил себя, что решил проверить содержимое флешек. Потому что, во-первых, над этим можно будет очень круто посмеяться в свое время, а, во-вторых… Он отогнал мысли, что Ник бы умер на месте, когда понял, что выкинул фотки своего братца в помойку. Степа давно знал, насколько все плохо с его братским комплексом и его это не волновало. Точнее, его не волновал Ник. Он оставит себе флешку вовсе не потому, что не может скопировать все, что на ней есть на свой ноутбук, нет. И он оставляет её совершенно точно не потому, что хочет вернуть её Нику. Совершенно точно нет. Может быть он это и сделает, но просто потому Ник определённо будет ему за это должен. И если он это сделает, то уж точно заставив Ника его поумолять. Степа вытащил флешку из разъема, вставляя следом другую из той же связки. На экране снова погружается миллион папок, но на этот раз в них не фотографии и видео. Куча файлов, открыв которые, Степа расшифровал как статьи. Сканы учебников, страницы научных работ, пара десятков списков со сносками на источники. Ничего интересного. Третья флешка оказалась такой же пустой и неинтересной. Калашников убрал флешки в нагрудный карман толстовки, вставляя в ноутбук диск. Старый сиди-эр без подписей, от которого он тоже уже не ждал ничего занятного. Экран замигал открывающимся видео-проигрывателем, и через колонки начал литься звук. Убавив громкость, Степа отпил еще пива, проглатывая его ровно за секунду до того, как на экране наконец-то появляется картинка, заставляющая его поперхнуться. Растрепанный Ник оставляет камеру от себя, появляясь в полный рост. Растянутая, заляпанная футболка прикрывает парня ровно по середину боксеров. Волосы торчат в разные стороны, а лицо слегка опухшее, словно он только что проснулся. Степа нелепо хохотнул от увиденного. Это его удивило. В голове пробежала мысль, что такого Ника он тоже не видел ни разу за всю свою жизнь, сталкиваясь с ним почти ежедневно в школе, слишком часто, когда начал общаться с Лешей, ежемесячно подвозя его убитого алкоголем из баров… Не вылизанного и щегливого. А такого… Обычного. Блондин на экране упал на диван, заставив старые пружины протяжно скрипнуть, закинул ноги на подушки рядом, расслабленно почесывая живот под футболкой. Словно Ник обычный парень. Словно он не парит двадцать четыре на семь на своих лаврах общего любимчика и не смотрит свысока на всех ему неугодных. А сидит дома в замызганной футболке и одних трусах. На экране появился ещё один парень, перегораживая половину обзора, вставая спиной к объективу камеры. Степа слишком пристально всматривался в лицо блондина на экране, улыбающееся от уха до уха, с прикованным к парню у камеры взглядом, в котором слишком явно видно обожание. — Решил ко мне присоединиться? — Ник. Степа неосознанно вскинул голову, проверяя, что парень не стоит в дверях кухни. Фраза прозвучала слишком отчётливо для пустой и тихой кухни. — Господи, я тебя умоляю… — Федя. Калашников снова перевёл взгляд на экран, замечая, что парень отходит в сторону, пропадая из поля видимости. — Ник, у нас два часа, и потом мы должны выйти. Ты собираешься… — рыжий снова появился на экране, ведя рукой в воздухе, описывая силуэт блондина, — приводить себя в порядок? Ник слегка нахмурился, окидывая себя взглядом, не прекращая улыбаться. — Я, кажется, в порядке, — рука тянется к рыжему, притягивая того на диван. — Тебе кажется, — Федя садится рядом, наконец обращая внимания на камеру, словно только сейчас её увидел. — Что это? — Это мой подарок, — блондин тоже бросает взгляд в камеру, медленно наклоняясь к шее рыжего, припадая к ней губами. Не отрывая взгляда от объектива. — Помнишь, я говорил, что мне ничего не надо? — голос стал тише, а руки залезли уже под чужую футболку. — Ну так вот, я передумал… Они сидели слишком близко. Так близко, что Ник уже практически лежал на парне рядом с собой, откровенно лапая его на камеру. Все это выглядело слишком очевидно, но лицо Феди на записи было нахмурено, и вопрос, который он выдает спустя пару секунд явно даёт понять, что он не понимает, что от него хотят. — Ты купил себе старую камеру? Зачем? — легкая улыбка появляется на губах рыжего паренька, когда тот слегка поворачивается к блондину, натыкаясь на тяжёлый взгляд рядом с собой. Ник ухмыляется, ведя рукой под футболкой Феди выше. — Я не о камере, — голос хриплый и снова слишком отчетливый, словно Ник говорит это не из динамиков, а стоя прямо над ухом Калашникова. Федя продолжает улыбаться и хмуриться, пока видимо в его голове шестеренки не встают в нужное положение. Парень кладет руку на запястье блондина, останавливая поползновения под своей одеждой, слегка отстраняясь. — Ты что, хочешь заняться сексом на камеру? — слишком серьёзный вопрос для такой очевидной ситуации. Ник почти что кричал, что хочет сделать это. — Хочу, чтобы ты подарил мне секс на камеру, да, — улыбочка. Не такая, какую видел Степа в свою сторону, не та, что появлялась у пьяного Ника, злого Ника, у Ника, смотрящего на своего брата. Федя молчит пару секунд, вглядываясь в лицо напротив, а потом улыбка с его лица исчезает. — Я не буду этого делать, — рыжий даже качает головой, всеми возможными способами показывая, что ему это не нравится. Отодвигается подальше от блондина на диване, почти снова пропадая с экрана монитора, оставляя там одного Ника, все еще улыбающегося, но уже не так широко. — Ты же сам говорил, что сделаешь все, что я захочу в мой день рождения, — и голос уже не такой уверенный, как пару минут назад, когда он шептал Феде в шею. — Да, Ник, — рыжий выдергивает чужие руки из-под своей футболки, кладя их Нику на колени, задерживаясь на них на несколько секунд дольше обычного, словно не веря, что они останутся там, — я говорил, но я не хочу делать это на камеру. — Почему нет? — все еще слабая улыбка в голосе, почти исчезнувшая из-за слишком серьезного голоса Феди. — Брось, я не хочу таким заниматься, это странно… Ник сглатывает и смеётся. Наиграно. Федя это понимает тоже, потому что взгляд становится жалостливым. — Ха, да, прости, — Ник слишком резко встает с дивана, подхватывая камеру. — Ник… — Да брось, забудь, глупость это, — парень поворачивает камеру вместе с собой, оборачиваясь к рыжему. На экране появляется только Федя, все еще сидящий на диване, безвольно опустив руки и не отрывающий взгляда с парня напротив. — Я пошутил, окей? Пойду собираться. И запись обрывается. Экран потух, и Степа словно включился, только сейчас понимая, что держит бутылку пива в руке, так и не донеся её до лица, примерно с того момента, как Ник сказал, что хочет заснять домашнее порно. На секунду задумавшись, парень вытаскивает диск из ноутбука и разламывает его надвое одним резким движением, выбрасывая осколки все в ту же коробку. Коробку дебильных атрибутов Феди Канаева: задрипанные хипстерские полароиды и табу на секс. Калашников бросил взгляд на еще пару дисков на столе, точно таких же, как и прошлый, и скривился. Интереса они уже не вызывали, только стойкое чувство подкатывающей тошноты, поэтому Степа без единого сомнения ломает каждый диск и запивает это пивом. Потому что он снова разозлился. Надо было послать Федю нахрен сегодня чисто авансом, потому что такие зануды не должны существовать в нормальном обществе. Потому что это был последний раз, как Степа надеялся, когда он видел это рыжее лицо в своей жизни, и теперь жалел, что не послал его нахрен просто на прощанье. В коробку полетело почти все, что оставалось лежать на столе, пока пальцы не зацепились за серебряную цепочку. Вытаскивая её из-под открыток, Степа уже готов был разорвать звенья, пока не заметил, что на её конце мелькает мелкая буква. Потертый металл переливался всеми оттенками красной ржавчины, выдавая, что вещь далеко не новая и не самая дорогая. Глупая дешёвка из меди, с блестящей буквой «Н», болтающейся на конце. «Н» в жизни старшего Воронецкого могла значить только «Ник». В голове эхом отдался голос из видео: «да брось, забудь. Я пошутил, окей?», тут же заглушаемый сегодняшними словами блондина: «забудь, окей? Просто забей». Как заведенный. Фразы словно под копирку, от одного человека к другому. Ник — чёртов каблук, прогибающийся под каждого, чтобы понравиться. Чертов мямля, неспособный прямо сказать, что ему нравится, а что не нравится. Тупой придурок, стыдящийся того, что хочет записать на камеру, как он трахается, того, что ему приспичило потрепаться по душам после секса, как девке. И Степе это не нравилось. Не нравились мысли, что для Ника он, черт побери, точно такой же придурок, каким был Федя. Память подбросила все моменты, когда Ник затыкал себя, чтобы не сказать то, что думает; то, что Ник не мог расслабиться и подрочить себе вчера спокойно, когда они уже перешли черту; то, что Ник, очевидно, думает слишком много, ровно столько же, как и сам Степа, накручивая себя, сбегая с утра пораньше из его дома, сбегая как можно быстрее из его машины, сбегая сейчас от него под предлогом сна… Как сбегал от Феди, когда ему сказали «нет». Потому что Федя кретин. Степа скрутил цепочку и убрал её в нагрудный карман кофты, делая большой глоток пива.