По наклонной вниз

Ник снова проснулся раньше Степы. Сел на кровати, откидывая одеяло, уже собирался встать и залип на парне рядом. Они снова спали в одной кровати. На этот раз трезвые. Вчера, когда Ник погряз в своих мыслях и снова разозлил Степу, — опять — он не рассчитывал на это. Он надеялся, но точно не думал, что проснется в десятках сантиметров от Калашникова. Блондин как можно более аккуратно лёг обратно, поворачиваясь к парню лицом. Степа лежал на животе, подмяв под себя подушку и сопел, уткнувшись в нее носом. Так… Ник не мог это описать. Он придвинулся ближе, чувствуя на коже чужое дыхание, и прикрыл глаза. Спящий Степа был безобидным и теплым. Не серьезным и поддевающим тебя, как обычно, не насмехавшимся, не ругающимся. Он был таким, словно Ник мог придвинуться ещё ближе и ему за это ничего не будет. Таким, словно Ник может уткнуться лбом ему в плечо и Степа позволит ему это сделать. Вот только, если бы Степа не спал, он бы не позволил. Поэтому Ник просто остаётся лежать рядом, почти вплотную, и не позволяет себе протянуть руку и положить её на поясницу Калашникова, хотя безумно этого хочет. Он и так слишком использует ситуацию, в которой оказался, заставляя Степу делать то, что тот ни за что не сделал бы, если бы Лешу не сбила машина. Если бы Ник не держался за Калашникова, как за последнюю нить с реальностью. Если бы не было этих двух дней. Мысли о брате приводят в чувства, отгоняя последние мечты о сне, о том, что можно прикрыть глаза и остаться так хотя бы до тех пор, пока сам Степа не проснется. Ник снова встаёт, на этот раз окончательно, и как можно тише выбирается из комнаты. На то, чтобы одеться, умыться и выпить кофе, уходит не больше получаса. И парень уже хотел снова сбежать в больницу, уже вышел в коридор, чтобы начать собираться, как из комнаты вышел Степа. Опухший ото сна, растрепанный, замирая посреди коридора, бросая слишком очевидный взгляд на руку Ника, замершую на куртке. Словно его поймали с поличным. Пару секунд парень стоит молча, а затем отмирает и плетется в ванную. Игнорируя его. Ник чувствовал себя не в своей тарелке. Он не мог понять, что это значит. Вчера он повёл себя очень тупо, и было бы логично, если бы Степа считал, что он едет крышей. Сам Ник считал, что он едет крышей. И этот молчаливый игнор можно было расценивать только как «буду делать вид, что тебя не существует». В прошлый раз, когда Степа его показательно игнорировал, все закончилось тем, что Калашников его прогнал. И сейчас Ник был уверен все закончится точно также. Нику надо научиться чаще молчать. Когда Калашников вышел из ванны, Ник уже был одет и натягивал на себя зимнюю обувь. Степа прошёл мимо него на кухню, все ещё не обращая на парня внимания. Блондин выпрямился и заглянул на кухню, где-то внутри себя пытаясь проглотить слова, которые жгли ему горло, как только Степа показался в коридоре. — Я еду к Леше, — молчать у него определённо не получается. Слова повисли в воздухе, и Степа в очередной раз его проигнорировал. Но, собственно, что он от него хотел? Возможно Ник хотел, чтобы Степа поехал с ним. Возможно, Ник считал, что ему нужно как-то объяснить свое бегство. Возможно, он просто хотел проверить, ответит ли Калашников на это хоть чем-то. Но после его слов повисла тишина, прерываемая лишь звоном холодильника, когда Степа открыл его, шумом чайника, поставленного на плиту… Ник подождал ещё минуту, прежде, чем капитулировать снова: — Не хочешь поехать тоже? Он хотел сказать «поехать со мной». Ник считал, что это уже хорошо. Он может хотя бы говорить не то, что думает. Может быть скоро у него получится вовремя затыкаться. Степа замер, лениво поворачивая к нему голову. Нахмуренный взгляд и слишком сложное выражение лица, чтобы Ник мог его как-то охарактеризовать. Злость? Раздражение? Презрение? Определённо что-то из этого спектра чувств. Ник стоял и ждал ответа, не сводя с парня взгляда. Калашников отвернулся, буравя тяжёлым взглядом кружку перед собой. Тихо цокнул себе под нос и тяжело вздохнул. Выключил конфорку и молча вышел из кухни, уходя в свою комнату. Ник уже запарился стоять в чёртовой тёплой куртке. Взгляд метнулся к сумке, в которой со вчерашнего вечера лежал его бомбер, и Ник с трудом подавил в себе желание переодеться. Молчание Степы он воспринял как отказ. Или как слишком очевидное: «ты меня задолбал, оставь меня уже в покое». Поэтому, подхватив пакет с мусором, в который с утра утрамбовал все, что ему отдал Федя, вышел из квартиры. Выбрасывая коробку в мусорный бак, Ник даже не засомневался. Сложно жалеть о том, что у тебя было и что ты потерял, когда слишком часто думаешь о том, что на самом деле хотел бы иметь. Степу. Калашникова, мать его, Степу. Сверлящего его злым взглядом с утра пораньше, раздражающего, по-глупому хихикающего над чем-то максимально несмешным. Такого мягкого, когда спит, растрепанного, черт побери, позволяющего ему спать в его кровати. Ник чертыхнулся про себя, ударяя ногой в коробку, валяющуюся возле баков. Это надо прекратить. Надо перестать накручивать себя мыслями. И Ник уже почти решил, что больше не подумает о Калашникове, не будет его идеализировать и воспринимать любые его действия, словно это может что-то значить. Уже почти решился… Пока не обогнул дом и не увидел, как Калашников выходит из подъезда, снимая машину с охраны. Дерьмо. Он неуверенно поплелся в сторону машины, все еще не понимая, может ли он сесть в неё, или Степа надавит на газ и рванет с места, в очередной раз его проигнорировав? Но когда он открыл дверцу пассажирского сиденья, ему ничего не сказали. И даже не посмотрели в его сторону, когда он защелкнул ремень безопасности. И Ник решил, что это молчание определённо значит, что Степа не против. Не против поехать в больницу. Вместе с ним. Калашников завёл машину и вырулил с парковки, выезжая из двора, набирая скорость на магистрали. Он продолжал молчать и выглядеть максимально злым почти всю дорогу, пока на очередном светофоре наконец-то не подал голос: — Да блять, — первые его слова за весь день. Ник неуверенно повернул в его сторону голову, не понимая, что сделал не так. Но Степа на него не смотрел, перестраиваясь на шоссе, придвигаясь к крайней полосе, пока совсем не свернул с дороги, тормозя возле кафе. — Мне срочно нужен кофе. Ник бросил взгляд на вывеску. Он определенно тоже выпил бы кофе. Степа перегнулся через салон, открывая бардачок в сантиметрах от Ника, что-то усиленно там выискивая. Ища что-то и определённо не находя. Ник сглотнул, почувствовал запах шампуня от макушки волос, мельтешившей в сантиметрах от него, откашлялся и неуверенно подал голос: — Я с тобой. Степа выпрямился, снова просверливая его взглядом. Ладно, кажется, он все-таки правильно считывает эмоции с этого лица, потому что сейчас Степе не понравилось то, что он сказал. — Эм… — надо. Чаще. Молчать. — Хотя, знаешь, просто купи мне кофе тоже. Ник протянул банковскую карту перед собой, неуверенно давя из себя улыбку. — Лунго, без молока, без сахара, без ничего. Как можно меньше и как можно крепче. Степа продолжал сидеть и сверлить его взглядом, и Ник не удержался. Пытаясь скрыть улыбку, парень завозился на сиденье, роясь в рюкзаке, пока не нашёл на дне ещё одну пластиковую карту. — Проверь, чтобы они начислили мне бонусы, — карта кофейни оказалась также протянута Калашникову, который наконец-то их взял, слегка выгибая бровь. Еле заметно. Может быть Нику и показалось. Прикусывая щеку изнутри, блондин подавил улыбку, отворачиваясь на сиденье, разглядывая улицу. Всем своим видом показывая, что никуда с ним не пойдёт. Степа, словно переваривающий информацию, просидел молча ещё пару секунд и наконец вышел из машины, скрываясь за дверями кафе. Стоило парню это сделать, как Ник не сдержался и хохотнул. Возможно Степа не был зол на него с утра, возможно он просто такой с утра. Эта мысль заставила его снова широко улыбнуться. Мысль, что Степа по утрам хмурый и недовольный просто потому, что не выпил кофе, заставляла что-то внутри его грудной клетки тянуть егозой, скручиваться и гореть болью в ребрах. Ник начинал получать удовольствие от этого чувства, так сильно пугающего его еще полгода назад. Прикрыв глаза, блондин перевёл дыхание. Наощупь доставая телефон из кармана джинс, Ник открыл приложение кафе, всеми силами отгоняя мысли о Степе из своей головы. Главный экран мигнул смайликом, высвечивая, что его заказ готовится. Ник снова улыбнулся. Степа все-таки дал им его дисконтную карту. Меню заказов погрузилось за пару секунд, заставив Ника недоуменно нахмуриться и снова залипнуть на добрую минуту. Потому что «заказ готовится» состоял из лунго и… Самого сладкого напитка из меню. Учитывая сколько зефира и взбитых сливок было указано в составе, Ник был уверен, что это должно называться «сахарный диабет». А если учесть ещё то, что помимо этих двух напитков ничего в заказе не было, сложно было представить, что Степа хочет угостить им кого-нибудь. Сложно было представить, что Степа в целом может кого-нибудь угостить, но и то, что он собирается это выпить, Ник представить не мог. Пуш-сообщение подсказало, что «заказ готов», и Ник как можно быстрее свернул приложение, гася экран. Калашников вышел из кафе с двумя стаканами, пара мгновений и дверь с водительской стороны хлопает приглушенно. Ник сверлит взглядом два стакана с кофе в руках Калашникова, пока тот не протягивает ему один. Тот, что меньше. Тот, что с нормальным кофе. Тот, что в принципе состоит из кофе, а не из сахарного концентрата. Ник забирает его и свои карточки, все еще не в силах перестать пялиться на парня рядом, на то, как он проверяет, что крышка на его стакане плотно закрыта, и делает глоток. Не поменявшись в лице. — Что ты себе взял? — он начинает говорить раньше, чем успевает подумать, что делать этого не стоит. Степа бросает на него взгляд, устанавливая бумажный стакан в подлокотник, оставляя ладонь лежать на крышке. Словно боится, что Ник к нему потянется. Никита подмечает это взглядом и отводит его, намеренно прямолинейно заглядывая в лицо Калашникова. Стараясь изо-всех сил дать понять, что стакан его не интересует. Степа смотрит на него в ответ молча пару секунд, а затем снова отворачивается. Отпускает стакан, кладя ладони на руль. — То же самое. Машина трогается. Они выезжают обратно на дорогу, и Ник проглатывает улыбку. Степа, черт побери, пьет что-то со взбитыми сливками, и говорит, что пьет обычный лунго. Степа пьет что-то с зефиром в стакане и не подозревает, что Ник знает об этом. И Ник собирается сделать так, чтобы он не узнал. Воронецкий считал, что это даже довольно мило: то, что Степе нравится такое, и довольно обидно, что тот не может в открытую сказать ему, что пьет что-то со вкусом маршмеллоу. Ник протягивает руку к стакану, краем глаза видя, как Степа бросает на него взгляд, берет в руки трубочку, валяющуюся рядом, распаковывает ее и аккуратно вставляет в стакан. Поднимает глаза и отвечает пристальному взгляду карих глаз: — За рулём же неудобно. И откидывается на своём сиденье, снова отворачиваясь к окну. Наслаждаясь своим кофе и стараясь не улыбаться. И стараясь не вглядываться в отражении стекла, в надежде разглядеть какое у Степы выражение на лице каждый раз, как он делает глоток из своего стакана.

***

Степа выбирается из машины и выбрасывает свой стакан в мусорку у главного входа. Ему придётся пробежать пару километров и позаниматься в зале несколько часов, чтобы оправдать эту слабость. Но оно того стоило. Сахар разогнал кровь и очевидно сделал что-то с его настроением. Степа чувствовал себя намного лучше, чем час назад, когда проснулся, и понял, что Ника снова нет; когда пошёл собираться и понял, что Ник свалил без него. Намного. Лучше. Следом за его стаканом в мусорку полетел стакан Ника, и парень, обогнув его, уверенно пошёл в больницу. На самом деле Степа был уверен, что Нику будет сложнее сделать это. Прийти в больницу, снова увидеть брата. Калашников был почти уверен, что это способно снова откинуть Воронецкого к состоянию фрустрации и апатии. Возможно отчасти поэтому он пошёл с ним. Чтобы удостовериться, что Ник не умрёт в каком-нибудь сугробе по пути домой, захлебнувшись своими же слезами. Но блондин уверенно распахнул дверь и твёрдым шагом прошел через весь холл к стойке регистрации. Когда Степа подошел к ней, дама за стойкой уже что-то уверенно доказывала Нику, сверлящему её тяжёлым взглядом. Степа часто видел этот взгляд на себе, но, кажется, ни разу не видел, чтобы Ник сверлил им кого-то другого. Веки расслаблены, взгляд сразу становится в десятки раз тяжелее, лицо максимально безучастное, ни один мускул не дрогнет. Всем своим видом кричит, насколько ему плевать на то, что ему говорят. Насколько ему плевать на человека напротив него. Женщина продолжала что-то говорить, когда Ник демонстративно от неё отворачивается, заставляя замолчать на полуслове. — Ага, — тянет глухо, сканируя холл взглядом. Степа оборачивается вслед за ним, натыкаясь на пару, разговаривающую возле служебного входа у дальней стены: строгая женщина в костюме и молодой парень, в котором Калашников без труда узнает тупого Стрелкова. Ник замечает их тоже и громко, разрезая весь холл резким звуком, свистит, привлекая их внимание. На лице женщины отражается злость. Она разворачивается и неторопливой походкой подходит к стойке, останавливаясь в метре от них. — Галя, у тебя все хорошо? — женщина обращается к даме за стойкой, заставляя её недоуменно переводить взгляд с Ника, сверлившего подошедшую женщину прищуренным взглядом, на свою начальницу. — А, да… — голос неуверенный. — Молодые люди хотели пройти к пациенту. — Я надеюсь, ты им объяснила, что приём начинается не раньше, чем через два часа? — женщина в костюме все еще обращалась к даме за стойкой, и Степе казалось что-то это уже перебор. Ник, очевидно думал также, потому что придвинулся к стойке ближе, тоже наклоняясь к даме за стойкой. — Галя, а не могла бы ты сказать своей начальнице, что я здесь и прекрасно её слышу? Степа ухмыльнулся. Он не знал, кто эта женщина, но ему определённо нравилось видеть, как злость Ника была направлена на кого-то ещё. Это было занятно. Потому что у него определённо не было тормозов и он совершенно точно умел выводить людей из себя. Женщина в костюме выпрямилась и просверлила Ника взглядом. — Я прекрасно вижу, что ты здесь, Никита. О, они все-таки знакомы. Степа оперся о стойку, поудобнее устраиваясь. Его настроение становилось лучше с каждой минутой. — Теть Кать, сколько лет, сколько зим, — Ник выдавил улыбку, — еще бы столько же, скажите? — и не дожидаясь ответа, продолжил: — Галя мне прекрасно рассказала обо всех ваших правилах, но я вот одного понять не могу… — блондин на секунду замолчал, — какое кому дело? Я хочу увидеть своего брата и я это сделаю. Степа всегда считал, что Ник, делающий вид, что он лучше всех и вся, до безумия его бесит. Но может быть, его бесит только когда Ник напускает на себя этот вид, общаясь с ним. Смотреть, как парень вздергивает голову и раздражает этим кого-то другого было даже занятно. — Правила придуманы не просто так, Никита. Они специально рассчитаны, чтобы лечение пациентов… — О, да бросьте, — Ник перебивает женщину, уже не скрывая кривя губами, — какое лечение? Мой брат в коме. — Он не в коме, — «тётя Катя» поправляет его, снова собираясь что-то сказать, но Ник ей не даёт. — Да? Тогда когда он очнется? Женщина переводит дыхание и уже спокойнее отвечает: — Каждому нужно разное время на восстановление. Алёша придет в себя, как только его организм сможет… — Ага, ага, — снова перебивая. Женщина рядом тяжело вздохнула и на секунду прикрыла глаза. Степа усмехнулся, Ник определённо выбесил её до чёртиков. — Получается я никак не смогу ему помешать? — улыбка. Женщина промолчала, медленно поворачивая голову, бросая взгляд на парня в халате, молчаливо стоящего рядом. Степа настолько увлекся развернувшейся перед ним картиной, что совершенно не заметил замершего рядом Стрелкова. Парень стоял чуть позади все это время, засунув руки в халат, и смотрел в пол. — Сделай с этим что-нибудь, — женщина говорит это тихо прямо в сторону Жени, слишком очевидно под «этим» подразумевая Ника. Бросает еще один взгляд на блондина и уходит, оставив их втроём. Стрелков наконец-то поднимает взгляд. — Ты что, не мог просто молча пройти к нему в палату? — голос тихий, слишком уставший чтобы претендовать на какую-либо эмоцию. — Так приятно видеть, что твоя мама с годами вообще не меняется, — Ник отходит от стойки и идёт к лестнице на верхние этажи. Галя за стойкой, поднялась, уже собираясь что-то крикнуть вслед Нику, но Женя привлёк её внимание к себе: — Все нормально. Женя бросил взгляд на Степу, и пошёл вслед за умчавшимся вперёд блондином. Не торопясь, словно нисколько не сомневаясь, что Ник знает, куда идти. Калашников поравнялся с Женей, выдавливая из себя улыбку: — Паршиво выглядишь, дружище, — он одновременно хотел увидеть его реакцию на эти слова, и в то же время просто хотел это сказать. Потому что Стрелков действительно выглядит просто ужасно, словно еще пару шагов и он грохнется в обморок. Кожа слишком бледная, слишком сонный и нездоровый вид, кричащий о том, что что-то в его жизни очевидно пошло не так. Но ему ничего не ответили, Женя просто посмотрел в его сторону, практически безэмоционально, продолжая идти вперёд. Это было неинтересно. — Твоя мама — огонь. Ты поэтому гей? Боишься властных женщин? — Калашников сверлил парня взглядом, подмечая, что на его лице не показалось ни одной эмоции. — Господи, как был занудой, так и остался, — он простонал это в воздух, уже точно не ожидая никакой реакции от Стрелкова. Он ещё в школе раздражал его тем, что оставался совершенно отстраненным и не поддавался на его провокации. Но на последние слова Женя улыбнулся. Едва заметно, и Степа мог поклясться, что это сделало лицо Стрелкова еще более измученным. Это выглядело настолько странно, что Степа решил больше ничего ему не говорить. Он совершенно точно не хотел иметь ничего общего с тем, кто выглядит так, словно твои слова могут физически убить. Стать последними, что он услышит. — Ник, ты собрался сидеть здесь с утра до ночи каждый день? Они дошли до палаты намного быстрее, чем Степа помнил этот путь. Кажется, в прошлый раз он выходил через пожарные лестницы, и очевидно коридор из главного холла был намного короче. Ник уже сидел на кровати Лёши, держа его руку в своей, поворачиваясь на слова Стрелкова, как только парни зашли в палату следом. Этот вопрос, повисший в воздухе без ответа, заставил Калашникова прокрутить события последних дней. Первый: они едут в больницу и сидят там всю ночь, потом напиваются и трахаются; Второй: Ника нет весь день и он появляется только под вечер, весь трясущийся от холода, с посиневшим от мороза лицом; Третий: Ник с самого утра собирается в больницу, самым уверенным образом находит палату и выглядит так, словно между первым днем и сегодня уже точно здесь был. И Степа понимает, что вчера Ник проторчал в больнице целый день. Один. Тяжёлый ком встает где-то посреди горла, заставляет с трудом сглотнуть и перевести взгляд с Ника на его брата, лежащего на кровати. Степа несколько раз был в больницах. Тех больницах, где лежат тела, прикованные к больничным койкам миллионами трубок и аппаратов. Был уже пару раз в своей жизни, каждый раз думая, что никогда больше подобного не увидит. Но вот он стоит в больнице, а вот Лёша, на этот раз Лёша, лежит укрытый простыней по горло, с подключённым к телу машинами, накачивающими его чем-то. С трудом сглотнув ком в горле, Степа отогнал от себя образы, появившиеся перед его лицом. Образ молодой женщины, слишком непохожей на него самого, хотя она и была его мамой; образ друга, лежащего на таких же бледных простынях с туго перевязанными запястьями. Лёша лежал совершенно спокойно, тихо вздымая грудную клетку ровно в такт гудению машины рядом. Выглядел почти как обычно, если не считать то, что его лицо было исполосано раной; то, что он никогда в жизни не обстригал волосы так коротко; то, что, даже в самые безумные деньки, не был так сильно перевязан бинтами, и совершенно точно никогда еще его пульс не отбивал ритм на мониторе рядом с кроватью. Степа надеялся, что это точно в последний раз, когда он видит что-то подобное. Потому что с каждым разом видеть близких ему людей на грани жизни и смерти становилось все тяжелее. Так, словно ещё раз и он сам уже не справится с этим. Парень облокотился на спинку в изножье кровати и прикрыл глаза. Он не думал, что увидеть Лёшу будет так тяжело. Он мысленно проклял всех сраных водителей, не смотрящих куда они едут, и всех тупых людей, которые пишут смс-ки по вечерам, заставляя переться за три чертовых пизды прямо под колеса машины. Парень вздохнул и попытался привести сердцебиение в норму. Потому что здесь уже есть Ник, которого колбасит от этой ситуации, как сумасшедшего, есть Женя, больше напоминающий призрака, и он точно не хочет быть ещё одним тупым придурком, у которого от волнения за Воронецкого немеют ладони. — Вы выяснили, кто ему в итоге писал тогда? — вопрос явно стал неожиданностью, потому что на его голос повернулось две пары глаз, одинаково недоуменно на него смотря. — Чего? — Ник. — В тот вечер, — голос осип, и Степе пришлось прокашляться, прежде чем продолжить, — он битых восемь часов сидел над конспектами, пока ему кто-то не написал… Он думал, что они это знают. Что больница связалась со всеми, с кем можно. Что телефон Лёши у них. И если Лёша шёл встретиться с кем-то, а Степа был уверен, что так оно и есть, этот кто-то должен был хотя бы позвонить, так и не встретившись с парнем. Он был уверен, что Лёша получил от кого-то смс, потому что блондин залип в телефон после первых мерзких мелодий оповещения и не мог вернуться мыслями к учёбе ещё около часа, возможно, незаметно для себя, но слишком очевидно для Калашникова, раз за разом бросая взгляды на смартфон. Но Женя встретился взглядом с Ником, слишком очевидно давая понять, что не знал этого. И кажется сам Ник этого не знал, возможно Степа забыл ему об этом сказать. Он не вспоминал об этом до этого момента. Он вообще не думал, что это важно, пока мысль найти этого человека и врезать ему пару раз не прожгла его. — Ты же говорил в тот вечер, что не знаешь, где он, — голос Ника тихий, звучащий так, словно парень подбирает слова. Эта мысль снова начала раздражать Степу. — Я и не знал, где он. Ему написали, он ушёл. Сказал, что позвонит через пару часов. Не позвонил, — злость проскользнула в голосе, и Степа снова глубоко вздохнул, пытаясь прийти в себя. — Кто ему писал, я не знаю. Ник перевел взгляд с его лица на Стрелкова, поднявшегося с дивана. Брюнет молча вышел из палаты, оставляя их вдвоем. Калашников достал телефон и открыл диалог сообщений. Енчик иногда знает больше, чем он. Воронецкий, слишком эмоциональный, чаще делится всяким дерьмом именно с ним, а не со Степой. Их единственный общий друг, такой же эмоциональный фонтан, как и Воронецкий, зачастую может поддержать намного лучше, чем Калашников, и если в этом как-то завязаны хоть капля каких-то чувств, то есть вариант, что Енчик что-то знает. Вот только на короткое сообщение пришёл такой же короткий ответ. Енчик ничего не знал. Где-то на подсознании у Степы зародилась беспокойство за ещё одного друга. Потому что Ен никогда не отвечает одним словом, потому что новость про Лёшу, скорее всего выбила его из равновесия ровно также, как и Ника, если не хуже. Вот только Степа не мог проследить за каждым. У него нет клона, который может утирать всем слезы. Ему, черт побери, самому погано. Поэтому он просто пишет Енчику, пытаясь выяснить насколько у него все плохо. Черт побери, не надо было вспоминать об этом. Потому что у Енчика не все в порядке с головой. Потому что он в чёртовой затяжной депрессии всю свою жизнь. И потому что они с Лешей уже давно были как два близнеца, почти постоянно приклеенные друг к другу. Он пишет максимально мягко, насколько может, и пытается объяснить, в каком состоянии Воронецкий. Черт черт черт. Пишет максимально подробно, обещая, что завтра заедет. Потому что, если Лёша проснется, и узнает, что Енчик с собой что-то сделал, крайним сделают его. Его отвлекает звук открываемой двери. Стрелков вернулся в палату, держа в руках телефон. Экран разбит вдребезги, и он не включается, когда Ник пытается его разблокировать. И когда пытается его включить тоже. Блондин роется в своем портфеле, доставая оттуда провод зарядки, подключает его в сеть и снова пытается оживить телефон. И на этот раз ему это удаётся. Минута и телефон включается, высвечивая поле пароля. Голубые глаза поднимаются на него, и Степа сдерживает смешок. Он ведь уверен, что Калашников знает пароль. Протягивая руку, Степа вводит восемь цифр, сразу открывая сообщения. Последний несохраненный контакт, диалог из нескольких сообщений. Степа пробегает взглядом по тексту, чувствуя, как Ник нависает над его плечом, читая вместе с ним. Взгляд цепляется за имя, и Степе уже не нужно читать дальше, чтобы понять, почему придурошный Воронецкий сидел как на иголках и почему он рванул на другой конец города. «Женя» Блять, ну конечно. Сколько лет должно пройти прежде чем это имя перестанет действовать на него? Степа поднял взгляд и посмотрел на Стрелкова. Он снова сидел напротив кровати, не сводя взгляда с лица на подушке. Настолько безэмоциональный, что было слишком очевидно, что он ничего не знает об этой смс. Степа опустил телефон, разгоняя эту мысль в своей голове до критических масштабов, до такой степени, что ладони снова начали неметь, а сердцебиение подскочило слишком резко. Он не обращал внимания ни на что, практически не слыша, как Ник спрашивает что-то у Стрелкова, как вынимает телефон из его рук и протягивает его Жене. Он боковым зрением видит удивление на лице Стрелкова, и сам нисколько этому не удивляется. Потому что это очевидно. Это писал не он. Это… Он на автомате снова достает свой телефон, открывая контакты и набирая единственный номер из избранного. Пара долгих гудков, пока на том конце наконец не снимают трубку. — Пап, — его голос слышится ему самому далёким эхом, — надо завести дело. Покушение на убийство.