По наклонной вниз

Ник заставил себя вылезти из воды, цепляясь за бортик ванной. Его ноги его не держали. По коленям била крупная дрожь из-за слабости, а спину взламывало с такой силой, словно он три дня подряд тягал бетонные плиты. Он слишком отвык быть в принимающей позиции. Он, чтоб его, не был принимающим уже несколько лет. С силой вцепившись в керамику, Ник перешагнул через край ванны, про себя молясь всем богам, чтобы устоять на ногах. Он делает это с трудом, он почти поскальзывается на мокром полу, в последний момент зацепившись за раковину. Он переминается на полу пару секунд, убеждаясь, что стоит ровно, с опаской поднимая взгляд на зеркало, тут же жалея об этом. Не стоило этого делать, он выглядел очень плохо. Так плохо, что парень неосознанно морщится, встречаясь со своим же взглядом. Ник отбрасывает мокрые волосы назад, отворачиваясь от своего отражения. Подхватывает полотенце и выходит из ванной, на ходу вытирая мокрое тело. Он планировал лечь и проспать ещё как минимум полдня. Или хотя бы часов пять, потому что находиться в вертикальном положении очевидно не лучшая затея после всего, что было с его телом. Но когда он заходит обратно в комнату, Степа уже одет. И Ник неосознанно замирает, все ещё водя полотенцем по волосам, наблюдая за махинациями парня, ходившего из угла в угол, куда-то собираясь. И он не успевает подумать, куда Степа может собираться, или что-то спросить, когда ему прилетает: — Одевайся, поехали, — самым незаинтересованным голосом. Ник пытается поймать на себе взгляд Степы, но Калашников словно специально делает все возможное чтобы не смотреть в его сторону. И Ник начинает чувствовать себя странно, словно он что-то упустил… Пятнадцать минут назад этот парень улыбался ему в лицо, смеялся вместе с ним, а сейчас не поднимает на него глаза и говорит безучастно куда-то в воздух. — Куда? — Ник все еще думает, что он просто это придумал. Не мог же Степа качаться на настолько сильных эмоциональных качелях. Он же не может за полчаса делать вид, что ему хорошо с Ником и тут же делать вид, что ему на него глубоко насрать. Калашников наконец-то поднимает на него взгляд, и Ник понимает, что да, видимо может. Потому что взгляд карих глаз холодный и отстраненный. Это тот взгляд, который Ник видел на себе все последние года, что он знает этого парня. На секунду Нику даже подумалось, что, возможно, он едет крышей, и они вовсе не трахались с ним всю ночь напролёт, засыпая в обнимку. Что Ник совершенно случайно оказался здесь голым, и что Степа вовсе не показывал ему, что на самом деле может быть самым обычным человеком, которого не бесит его существование. Но слова, которые Степа говорит, заставляют его забыть абсолютно обо всех мыслях о Калашникове, потому что парень говорит, что Лёша очнулся. Смотрит на него тяжелым взглядом, вертя в руках ключи от машины, опускает взгляд по его телу, хмурясь. Выходит из комнаты, не обернувшись на него, бросая только: — Шевелись. И Ник подрывается, забывая обо всем: о тупой ноющей боли в груди из-за Степы и его вновь нахлынувшего безразличия, о разламывающейся пояснице, о своем беспомощном состоянии сейчас. Он просто натягивает на себя первые попавшиеся под руку вещи на все ещё мокрое тело, выскакивает из квартиры раньше Степы, практически вылетая из подъезда. Он пару раз чуть не упал, перескакивая ступеньки и приземляясь на нетвердые ноги, цепляясь за перила в последний момент. Он выбегает так быстро, что ещё пару минут ждёт Калашникова у машины, нервно переступая возле неё. А Степа выходит, никуда не торопясь, словно нарочно медленно садится в машину и выезжает из двора. Нику казалось, что он даже вёл максимально аккуратно, словно играя на его нервах, которые и без этого были напряжены до предела. — Когда он очнулся? — Ник оборачивается к парню, когда они встали на светофоре, выбираясь из своих мыслей, но Степа ему не отвечает. Парень продолжает безучастно смотреть вперёд, словно и вовсе не слышал его слов. — Что с ним? — Ник ловил панику. Все, о чем он забыл за прошлую ночь, лавиной накрыло его с головой: чувство беспомощности, стыда и жуткого страха наперебой бились в голове, и степино безразличие словно усиливало все это в десятки раз. Брюнет вырулил на соседнюю полосу, бросая быстрый взгляд в сторону Ника. На то, как он нервно дёргает ногой со скоростью света, на его пальцы, которые парень выламывал неосознанно, на его мокрые волосы, с которых успело накапать на воротник куртки. Степа глубоко вздохнул. — Стрелков говорит, что он в норме. Ник хотел, чтобы Степа на него посмотрел. Он не мог поймать его взгляд и терялся, на подкорке ощущая тупое чувство, словно ему что-то не договаривают. Словно он один ничего не знает и накручивает себя. Словно Степе нет никакого дела до всей этой ситуации. И интонация, с которой он произносит «в норме», слишком холодная, чтобы в неё верить. И Ник не может поверить. Он хочет как можно быстрее оказаться в больнице и убедиться в этом самому. Но Степа все ещё никуда не торопится, подъезжая к больнице. Не смотрит на него, заруливая на парковку и вечность, Ник мог поклясться, вечность ищет место для своей машины. Он медленно достает телефон и набирает кому-то, проговаривая в трубку, что они приехали, и Ник на периферии сознания понимает, что он разговаривает с Женей. Ник начинал злиться, чувствуя тупую беспомощность, просто сидя на пассажирском сиденье и ожидая момента, когда Степа наконец-то затормозит и позволит ему выйти из машины. И как только он это делает, Ник также быстро срывается. Выскакивает из тачки и несётся к больнице, полный решимости увидеть брата. Но в последний момент страх оказывается слишком сильным, и парень останавливается напротив дверей в холл, не в силах заставить себя войти. А что, если с ним не «все в норме»? Что если после аварии с Лешей что-то пошло не так? Осложнения, травмы… Что если из-за него, Ника, с Лешей что-то… Его мысли прерывает толчок в спину. Ник оборачивается и наконец-то встречается взглядом с Калашниковым. Нахмуренным, тяжёлым взглядом карих глаз. — Степ… — он выдыхает это неосознанно, он хочет ему что-то сказать, что-то о том, что он боится, как маленький мальчик, что ему хочется, чтобы Степа был рядом, если что-то пойдёт не так… И Степа его словно понимает, хмурится сильнее, толкая его в спину, заставляя наконец зайти в больницу. — Хватит трястись, принцесса, — он говорит это с раздражением в голосе, отводя свой взгляд от него со слишком очевидным недовольством. Степа устал от того, что Ник ведет себя так, Ник это понимал. Конечно ему надоело с ним нянчиться. И осознание этого помогает прийти в себя, почти также, как и успокаивающие слова, которые Степа ему говорит, хоть и звучат они так, словно Калашников хочет послать его нахрен. Их встречает Стрелков, улыбается и кивает в сторону лестницы. И Ник одновременно хочет броситься бежать и в то же время слишком очевидно чувствует, как его ноги подкашиваются и не могут двигаться быстрее. И Ник не замечает, как они подходят к нужной двери. Он словно выныривает из воды, когда осознает, что Стрелков распахивает дверь, и они ждут, когда Ник войдет в палату. Стоят оба позади него, не делая никаких попыток зайти первыми. Улыбающийся Женя и нахмуренный, прожигающий его взглядом Степа. И Ник сглатывает, и заходит внутрь. Он готов к тому, что Лёша будет без сознания, как и четыре дня до этого. Он готов к тому, что, придя в себя, парень страдает от боли и мучается. Он представил себе миллион картин из фильмов, которые он видел, где больной горит в агонии, придя в себя. Но Лёша полу-сидит в кровати, на горе подушек, подложенных под спину, и пьет что-то из кружки, громко сербая через трубочку. Лёша смотрит на него и громко стонет, закатывая глаза, и Ник не выдерживает. Слезы начинают литься градом из глаз, а земля уходит куда-то из-под ног. Леша все ещё его Лёша. Закатывающий на него глаза, нахмуренный и словно злой от одного его присутствия. Ник плачет от облегчения, от радости и все еще остаточного страха от того, что все могло быть не так. Блондин сквозь пелену слышит хохот Калашникова, снова чувствует его руку на своей спине, подталкивающую его к брату. Он с трудом подходит к Леше и почти валится на его кровать. — Блять, Ник, что за херня… Парень на кровати говорит это хриплым голосом, тихим, но со слишком очевидным смехом, просачивающимся через каждое слово. — Христос Воскрес, мудила, — Степа подходит к кровати и протягивает свою руку, цепляясь за шею Лёши, притягивая его голову к своей. Ник краем глаза видит широкую улыбку на лице Калашникова и похожую улыбку на лице своего брата, когда он пытается смеяться. — Я просто решил немного отдохнуть, а вы тут шороху навели, — слова все еще даются Леше с трудом, но он очевидно чувствует себя нормально. С Лешей все нормально. И Ник пытается успокоиться. — Поспать уже нормально нельзя… — Я уже внёс предоплату на твой гроб, — Степа все еще смеется, садясь на кровать по другую сторону от Ника. Блондин не может оторвать взгляда от своего брата, растягивающего губы в слабой улыбке, он чувствует, как парень с трудом поднимает руку и кладёт её ему на макушку, заставляя слезы снова покатиться из его глаз. Лёша был максимально уставшим, было слишком очевидно, что каждое движение дается ему через боль, но он все равно смеётся на слова друга. — Надеюсь, он был бы розовым, чувак, — голос сипит, и Лёша хмурится, ища глазами свой стакан. Женя подходит к изголовью и протягивает стакан обратно к Леше. Ник видит, как они встречаются взглядами, и Лёша тут же отводит свой, припадая к пластиковой трубочке. Втягивает в себя воду и тяжело вдыхает. — Блять, Ник, хорош реветь, — Лёша хмурит брови и кривит лицо, снова обращая на него внимание. И Ник пытается, честно. Парень кладёт свою руку на руку брата на своей макушке, и сжимает её в своей ладони, чувствуя, как Лёша шевелит пальцами, чувствует его движения и горячую кожу. — Я так испугался, — он говорит это, уткнувшись ему в живот, вытирая слезы об покрывало. Вскидывает голову. — Я, блять, вижу, как ты испугался. Чувак, ты весь в засосах, — Леша смеется, перекладывая руку на его воротник, оттягивая куртку. И Ник тоже улыбается, видя улыбку на лице брата. Он видит, как улыбка на лице Лёши становится грустной, видит, как он хмурится, но уже не от злости. — Я знаю, Ник. Прости, — и он снова несильно сжимает свою руку в руках Ника. — Это реально было худшие дни за всю мою жизнь, — он шепчет это ему в лицо, и снова проглатывает слезы, когда Лёша повторяет одними губами «прости». — Все нормально? — Стрелков наклоняется к Леше и показывает на один из приборов, снова встречаясь с непонимающим взглядом. Очевидно какие-то цифры на этих мерзких экранах говорили о чем-то, что понимал только Женя. — Голова, — Лёша хмурится, не смотря Жене в лицо. — И? — парень все еще нависал над Лешей, пытаясь поймать его взгляд. Ник улыбнулся на очередное закатывание глаз, когда Лёша, словно под пыткой, проговаривает Жене: — Тошнит. — Ещё полчаса, — Женя отходит к двери, а Лёша наконец-то поднимает свой взгляд на него. — Полчаса? Женя оборачивается на недовольный голос Лёши, вскидывая бровь, и повторяет, да, полчаса. — Как был садистом, так и остался, — Лёша шепчет это себе под нос, но Женя все равно слышит эти слова, хмуря брови. Он явно что-то вспоминал в своей голове, через пару секунд вскидывая взгляд на блондина, сверля его тяжёлым взглядом. Тяжёлым и пустым. — Я вернусь через полчаса, Ник, ему надо будет поспать. И Ник кивает. Он согласен на все, что угодно. На полчаса, на три минуты, не важно. И Ник не обращает внимания, когда вслед за Женей из палаты выходит Калашников. Он просто наслаждается тем, что Лёша может сидеть, пить воду и кривить свое лицо в недовольной гримасе.

***

— Эй, стой, — Степа выходит из палаты и успевает зацепить Стрелкова под локоть, заставляя остановиться. Всё это было круто, классно и обнадеживающе, но у него, черт возьми, было миллион вопросов. — Ты… — Степа откашливается, подбирая слова, чтобы они не звучали так, словно Степа волнуется или боится. — Ты говорил в тот раз, что не будет понятно, что все нормально, пока он не очнется. Стрелков наклоняет голову вбок, словно задумавшись о чем-то. Стоит молча, никак не реагируя на слова Калашникова, хмуря брови, пока не выпрямляется и не кладет свою ладонь поверх ладони Степы, все еще державшего его под локоть, заставляя Калашникова отдернуть руку. — С ним все хорошо, — он проговаривает эти слова медленно, словно подбирая и взвешивая каждое, прежде, чем озвучить его. И его голос максимально спокойный. Степа не удивился бы, если бы Стрелков не стал бы с ним говорить, просто бы посмеялся над его переживаниями и отправил его на стойку информации узнавать все, что ему было важно узнать. Но Женя говорит вкрадчивым голосом, смотря ему прямо в глаза: — Были опасения, что он не очнется. — Что? — После того, как он очнулся, кровоизлияние в мозгу из-за его черепно-мозговой травмы могло оказать слишком сильное давление, и он мог снова отключиться. Тогда вероятность того, что с ним все будет хорошо, была бы почти равна нулю. Степа слушал его, наконец понимая, насколько этот пиздец был серьезным. — Мы залатали его, но при падении могли быть повреждены определённые зоны мозга и он… — Женя сглотнул, подбирая слова, — мог бы… — Стать овощем. — Да. Степа кривится, уже жалея, что спросил что-то у Жени. Ему вовсе не нравилось то, что он ему рассказывал. Степу почти передергивало от того, что он представлял себе на каждое слово Стрелкова. И он перебивает его раньше, чем Женя продолжает: — А сейчас? Что самое критичное сейчас? — Сейчас самое критичное — это его колено. Удар пришел на правую ногу и… — Женя замолкает, видя, как Степа хмурится сильнее от его слов. — Ему нужно будет пройти курс реабилитации, и тогда все будет хорошо. Но бегать марафоны он уже не сможет. Стрелков был удивлён. Он не думал, что Лёша со Степой в таких хороших отношениях, чтобы Степа так сильно за него волновался. Но сейчас видя как Степа улыбается, с облегчением проводя ладонью по своему лицу, он думал, что на самом деле наверное недооценивал этого парня. Степа отходит от него и садится на стул возле палаты, пряча лицо в ладонях, и Женя просто стоит и смотрит на него, не в силах отвести взгляд. Он хотел узнать, что должно было произойти, чтобы Калашников рычал в квартире Тумановых, что Воронецкие принадлежат ему. Что должно было произойти, чтобы именно Степа волновался и выпрашивал у него все подробности о Лёше. Почему он знает пароль от его телефона, почему они живут вместе… И Женя снова думает о том, могли ли эти двое быть вместе. И сразу же себя обрывает. Потому что это не его дело. Его не касается ничего, что связано с личной жизнью Лёши. Абсолютно ничего, кроме его показателей крови и давления. И именно поэтому он говорит: — Лёше сейчас тяжело находиться в сознании. У него сильно болит голова и, я думаю, все остальное тоже, — он встречается взглядом с Калашниковым. — Но ему надо быть в сознании. Отвлеки его на ближайшие двадцать минут. И Степа кивает, возвращаясь в палату. И Женя кивает себе тоже. Потому что сейчас он поступает правильно. Ему нужно сходить за лекарством и вернуться. И не думать о том, как много людей волнуется за Лешу, как много людей теперь в его жизни. Потому что это больше не его дело.

***

Женя возвращается через пятнадцать минут, незаметно заходя в непривычно оживленную палату. Ник все ещё полу-лежал на кровати Лёши, не сводя с него глаз, в то время как Калашников что-то рассказывал, смеясь, заставляя Лёшу слабо улыбаться. — Степ, — он хрипит, с трудом откашлявшись, — что с Енчиком? Этот вопрос заставляет Степу перестать улыбаться, парень замолкает, тяжело вздыхая. — Я не знаю, — он говорит это слишком тихим голосом. Женя садится на диван между Степой и Лешей и ловит на себе взгляд карих глаз. Лёша на него все ещё не смотрел, то ли делая вид, что не замечает его, то ли действительно не замечая, потому что ответ друга ему явно не понравился. — Что? — он выпаливает это слишком громко. Лёша даже привстает на кровати, насколько позволяли силы, сверля Калашникова непонимающим взглядом. — Какого хуя ты делал все это время? И Степа усмехается, тут же хмуря брови в ответ. Настроение в палате за пару секунд из весёлого превратилось в слишком напряженное. — Я, блять, так и знал, — Степа слабо кивает головой, говоря это себе под нос, тут же вскидывая голову, превращаясь в того Калашникова, которого знал Женя, которого помнил с последнего визита в их с Лешей квартиру: прожигающего прищуренным злым взглядом со слишком резкой усмешкой на лице. — Леш, у меня не триста рук, я не могу трястись над каждым. — И над кем, прости, ты трясся сейчас? У тебя ещё есть кто-то с суицидальными наклонностями? — Лёша копирует его злую интонацию и мимику. Женя даже удивляется, насколько эти двое стали похожи друг на друга. Калашников смеётся, тут же резко обрывая себя: — Оу, ты не поверишь, — он выплевывает ему эти слова в лицо. — Давай спросим у Ника как прошёл его уикенд и, блять, посчитаем заново, сколько у нас тут ебаных суицидников. Леша тут же меняется в лице. Поворачивается к брату, с непониманием на лице, видя как Ник улыбается, поджимая губы. — Он был со мной, — Ник хрипит эти слова, смахивая тыльной стороной руки слезы, которые снова потекли из глаз. Парень не хотел, чтобы Леша знал, как херово ему было, но ждать от Калашникова другого не стоило. Он не понимал, кто такой Енчик, он не знал ничего про его суицидальные наклонности, но, очевидно, это было что-то важное для этих двоих, раз это заставило их собачиться сразу же, как только Лёша пришёл в себя. — Блять, Ник, — Лёша вдыхает, откидываясь на кровати, прикрывая глаза. Эта фраза была слишком частой в их общении, и Ника даже не задевало это разочарование в голосе брата. — Эй, чувак, ты живой? — Степа привлёк к себе внимание, отстраняя свой телефон на вытянутой руке. Лёша приоткрывает глаза, замечая смартфон в руке друга и дергается резко, когда из динамиков слышится глухой голос: — Пока ещё да, но я раздумываю о многом, чел, — фраза заканчивается смешком, и ни одному из парней этот смешок не нравится. Степа хмурится, бросая взгляд на Лёшу, встречаясь с точно таким же нахмуренным взглядом. — У меня для тебя подарочек. Только не обкончайся, — и Степа поворачивает телефон в сторону Леши, отдавая трубку ему в руки. Из динамиков слышится только шум, и никто не видит, что происходит на том конце провода, кроме Лёши, который слабо улыбается, а через секунду уже начинает тихо смеяться. — Господи, перестань реветь. Почему все ревут? Признайтесь, вы все-таки ждали, чтобы я откинул кони? В палате повисает тишина до тех пор, пока из динамиков не слышится громкий шумный вдох, и голос: — Лёша, твою мать, я так пересрался, ты ублюдок, говна кусок, ты хоть понимаешь, что тут со мной было? Женя видит как улыбка на лице Леше становится шире, как вокруг глаз собираются морщинки от теплой улыбки, которая меняет его лицо до неузнаваемости. Грубые слова совсем не вяжутся у Жени ни с чем приятным, но Женя буквально видит, как забота льётся через парня, когда он говорит: — И я по тебе скучал, дружище, — и в этих словах не звучит ни капли сарказма. И Жене казалось, что он немного запутался. Ладно. Он определённо сильно запутался в своих чувствах. Ему абсолютно точно не стоило интересоваться ничем, связанным с Воронецкими. Они оба стали для него чужими, ни с кем из них он больше ничем не связан. И он, правда, не хотел быть связан. Потому что они оба все еще слишком сильно отбрасывали его назад, заставляя вспоминать о том, о чем он вспоминать не любил. Думать о том, что было бы, если бы он не уехал. Но он уехал. И они изменились за это время оба так сильно, что Жене больше нечего было делать рядом с ними. Но он раз за разом приходит в эту палату, раз за разом возвращается мыслями к парню на кровати, и при всем этом сейчас он так по-глупому радуется улыбке, которая появляется на лице у Лёши. У Лёши, который был самым нахмуренным ребёнком, которого Женя когда-либо знал. У Лёши, который улыбался так редко, что Женя гордился каждым разом, когда заставлял парня смеяться. — Я тоже хочу прийти к тебе в больницу, — голос на том конце слишком высокий и слишком плаксивый. И Лёша тихо смеётся, видя, как Енчик хмурит свое заплаканное лицо. — Мы все этого хотим, чувак, хорош уже херней страдать, — Степа вырывает телефон из рук Лёши, поворачивая его к себе. — Если ты это сделаешь, я могу… — Харе, — Лёша отбирает телефон, перебивая Степу на полуслове. — Не слушай его, — он снова обращается в телефон. — Ты не обязан приходить. Я сам прискачу к тебе так быстро, что ты даже не заметишь, что меня не было. — Я ловлю тебя на слове, Леш. Женя не хотел это прерывать. Он искренне наслаждался тем, что Лёша наконец-то оживился. Но его давление уже подскочило слишком высоко, наверняка просто разрывая Лешину голову, и ампула со снотворным должна была быть введена уже почти десять минут назад. — Леш, — он говорит это тихо, боясь слишком резко прерывать разговор. Но его слова все равно прорезают комнату, и Женя видит, как младший Воронецкий кривит брови, делая вид, что не слышит его. Но его точно услышал Степа, отбирая телефон из рук блондина. — Енчик, у твоей пассии сон-час, так что отрубаю. Он говорит что-то ещё, но Женя его уже не слушает. Он видит, как Лёша прикрывает глаза, откидывая голову на кровать. И Женя знает, что ему неудобно. Ему слишком очевидно мешают все эти подушки, которые он заставил для него принести. — Держи, — он все еще говорит полушепотом, протягивая Леше очередной стакан с водой. Ждёт, когда Лёша выпьет его, отставляя в сторону. — Я уберу, — он тянется к его спине, слыша слишком тяжёлый вздох парня, когда он пытается приподняться, чтобы Женя вытащил подушки. И Женя неосознанно кладёт руку ему на плечо, заставляя расслабиться и откинуться обратно на кровать. — Не делай так. Я просто их вытащу. Женя поднимает взгляд, неожиданно сталкиваясь со взглядом Лёши, который он отводил от него весь сегодняшний день. Нахмуренный и слишком прямой. — Ребра? — Женя продвигается ближе к нему, не замечая, как Ник и Степа обмениваются взглядами за его спиной. И Лёша не замечает тоже, он просто цепляется ладонью за руку Жени, проговаривая сквозь зубы. — Все еще голова. Стрелков вытаскивает подушки, помогая парню лечь. Достает из тумбочки ампулу и вкалывает её в катетер капельницы. Потом достает ампулу со снотворным и вкалывает её следом. — Держи, — он берет что-то с тумбочки и вкладывает парню в руку, снова встречаясь с ним взглядом. — Я увеличил дозу обезболивающего. Станет легче. Лёша прикрывает глаза и сжимает кулак с кнопкой. — Чао, придурки, — он говорит это сиплым и уставшим голосом, заставляя Женю неосознанно улыбнуться.

***

Женя сидел на стуле рядом с кроватью Лёши, на этот раз действительно боясь его разбудить. Он хотел взять его за руку, как и во все прошлые разы до этого, но заставлял себе этого не делать. Он просто сидел в полумраке комнаты и смотрел на расслабленное лицо парня, на слегка нахмуренные во сне брови, на вены, слишком ярко выступающие под бледной кожей. У Жени раскалывалась голова. Он два часа пытался уснуть в ординаторской и после тщетных попыток снова пришёл сюда. — У тебя очень хорошие друзья, — он шепчет это еле слышно, не в силах заставить себя замолчать. — Я рад, что они у тебя появились. Леша всегда был один. Сколько Женя его помнил, парень никогда не тусовался с ребятами, никогда не говорил, что пойдёт к другу и никогда Женя ещё не видел никого, кого Лёша бы называл «другом». Это было странно поначалу, но потом стало просто тем, что описывало Лёшу. Он ходил по магазинам один, тусовался один, всегда был рад, хоть и не показывал этого, когда Ник и Женя брали его с собой куда-нибудь. А сейчас люди бесконечным потоком шли к Леше, радуясь тому, что с ним все в порядке. Это заставляло Женю улыбаться. Он был рад этому. И он старался не зацикливаться на том, на чем зацикливаться не стоило. — Я, честно, стараюсь меньше попадаться тебе на глаза, — Женя усмехается грустно своим словам, прикрывая глаза. Он, правда, хотел избежать этого. Потому что он все ещё помнит слова Лёши на кухне той ночью о том, что им не стоит видеться. Потому что это было правильно. Потому что Лёша вырос, а Женя все ещё пытается увидеть в нем того, кого когда-то знал. Парень встал со стула и упал на диван, закидывая на него ноги. Он хотел спать, но бессонница прожигала его нервы уже несколько месяцев, заставляя бессмысленно убивать время каждую ночь до тех пор, пока его тело просто не отключится под утро. И он считал, что лучше делать это здесь, чем в пустой ординаторской. Парень моргнул, тут же распахивая глаза обратно. Ему показалось, что Лёша не спит. Он вскинул голову, но парень продолжал все также тихо сопеть, и Женя расслабленно выдохнул. Он медленно провел рукой по лицу, надавливая на глаза, чтобы перед ними уже перестало мерещиться. — Скоро с ума сойду, — Женя считал, что он не справляется. Он, очевидно, был на грани нервного срыва. Затяжной стресс, бессонница, загруженность почти двадцать часов в сутки, слишком много новой информации, которая сыпалась на него со всех сторон, заставляло голову кипеть. Он просто хотел, чтобы хотя бы на одни сутки его все оставили в покое, оставили здесь без осуждения и недовольства. — Я посижу тут ещё немного и уйду, честно. И Женя замирает, почти проваливаясь в сон, но все еще оставаясь в сознании с закрытыми глазами. И он не видит, как Лёша смотрит на него, хмуря брови. Не видит, как Лёша смотрит на него, пристально, словно изучающе, почти также, как тогда на кухне: бегая взглядом сверху вниз, цепляясь взглядом за каждую мелкую деталь. — Мне надо будет рассказать тебе кое-что завтра, — Женя говорит это шёпотом, не открывая глаз. Тяжело вздыхает и снова закрывает лицо ладонями. — Почему тебе так сложно в чем-то признаваться? Стрелков распахивает глаза, снова окидывая взглядом спящее лицо. Он повторяет себе, что это неправильно. То, что он здесь сейчас. И не только потому, что он мог заняться делами, в которых он тонул. — Прости, что я тут. Я, честно, не знаю, зачем я прихожу… — он шепчет это спящему Леше, словно оправдываясь. И он так сильно погружается в свои мысли, что не замечает, как пульс Лёши сбивается на экране резанной линией, не слышит, как парень вдыхает слишком резко, от его слов, пытаясь не выдать себя, продолжая делать вид, что он спит и не слышит тихий шепот, прорезавший тишину палаты. Женя замирает, задерживает взгляд на лице Воронецкого, борясь с головной болью и плывущим сознанием. Смотрит не отрываясь на светлые сбритые перед операцией волосы, на лицо, исцарапанное падением. Не сдерживается и почти на автомате протягивает руку, касаясь пальцами тёплой кожи. Едва едва. Боясь разбудить, ведет пальцами по короткому ежику волос, будто поправляя. — Тебе придется меня потерпеть. Он убирает руку от лица, кладя её на запястье. Движение, которое стало уже привычным за последние пять дней, что он сидит по ночам в палате Лёши. Проводит большим пальцем по коже, снова прикрывая глаза. Словно дразня себя, ведёт по руке парня выше, насколько позволяло расстояние между ними, и медленно убирает руку. Зачем он это делает? Он снова откидывается на спинку дивана. Закрывает глаза и старается не думать. Старается поймать чувство сонливости, которое мучило его уже три часа, и сконцентрироваться на нем, а не на горящих, словно от стыда, кончиках пальцев.