По наклонной вниз

Лёша пытался думать о чем-нибудь помимо разрывающей боли в пояснице, ребрах и ноге. Он старался отогнать подальше ощущение металлических тисков на своих висках и не концентрироваться на тошнотворном головокружении. Но единственные мысли, которые его отвлекали, — это воспоминания замершего у стены парня, смотрящего себе под ноги, на свои часы, на дверь палаты — куда угодно, но не на него. Воспоминания о его безразличном выражении лица и голосе, когда он произносит: «это дело меня не касается». Ха. То, что Лёша чуть не умер под колёсами какой-то тачки его не касается. Воспоминания о том, что он весь день избегал на него смотреть, не прикасался к нему, словно он прокаженный, а потом ещё и наорал. Черт. Это было нисколько не лучше тысячи невидимых ножей, которые разрезали его внутренности. И он метался уже почти час между физической болью и своими тупыми мыслями. Он уже и забыл, что Женя может говорить что-то тебе так. Он помнил его не таким, он совершенно стёр из своей памяти, как его голос может понижаться от злости на тебя, как он говорит именно то, что заставляет Лёшу чувствовать себя маленьким и глупым. «Вот ещё бы вёл себя также» Ха. Лёша с силой прикусывает щеку изнутри, пытаясь отогнать волну злости, в очередной раз накатившую из-за воспоминаний об этих словах. Леша знал, что он кретин. Он прекрасно знал, что он не тот человек, которого ставят в пример или гордятся. Он знал, что в целом был придурком. Тем, кто мог разозлиться из-за глупости за пол-оборота. Тем, кто злил других, просто потому что не хотел идти ни у кого на поводу. Тем, кто чаще всего поступает по-идиотски. Он это прекрасно знал. Но слышать об этом он не хотел. Он не хотел, чтобы ему тыкали в то, что он ребенок, что он глупый, что он ведёт себя не так, как от него ждут. Потому что Лёша хотел быть взрослым и серьезным. Хотел быть умным, взвешенным и спокойным. Хотел, но не мог. Он всегда слишком запоздало понимал, что в очередной раз поступил не так, как должен был. Через время понимал, что сказал не то. Он слишком легко говорил или делал то, о чем потом жалел. И Женя всегда такой собранный. Блять. Всегда. Правильный. Тыкает ему, что он ведёт себя глупо и по-детски. Почти также, как вечность назад тыкал ему в это, когда он не принял Ника и его внезапную голубизну. Слишком обидно. Да, он вспылил, разозлился. Ему слишком внезапно указали на то, что смс, долбанную смс от Стрелкова, на которую он ответил, из-за которой он пошёл туда, из-за которой он так по-глупому разозлился в тот вечер, — ее, писал не Стрелков. Его выбило из колеи то, что Стрелков это не делал. То, что Лёша определённо повёл себя глупо тогда. То, что Женя знал об этом. Слишком много эмоций, чтобы повести себя правильно в такой ситуации. Злость, обида, жалость, ревность, тупость тупость тупость. И Стрелков его просто игнорировал. Молчал, отводил взгляд, делал вид, что ему насрать. Черт, или не делал вид. И Лёша просто растерялся. Слишком много всего. Ему было достаточно одной головной боли, чтобы сморозить глупость. А сегодня на него свалили целый грузовик говна и сотню раз ткнули, что он поступил тупо и сам виноват в том, что чуть не умер. Он, блин, чуть не умер. Лёша с силой сжал глаза, пытаясь утихомирить клокотавшую внутри злость. Он больше и рта не раскроет перед Стрелковым. Он больше не скажет ни слова, чтобы не падать еще ниже в его глазах. Он будет просто молчать, делать то, что ему говорят, пить все мерзкие лекарства, послушно ссать через катетер в члене, терпеть всю эту боль, которая разрывает каждый сантиметр его тела. Он больше не будет злиться и раздражаться. И каждый раз, когда он захочет что-то сказать, он просто сглотнет это, как большой послушный мальчик. Мерзкий спазм сдавил горло, и Лёша с силой сжал зубы, пытаясь прийти в себя. Он слишком разогнал это. Парень провел рукой по глазам, стирая предательские слезы, и глубоко вздохнул. Реветь он не будет тоже. Блондин берет с тумбочки кнопку, перекатывая ее в своих ладонях. Женя дал ему это для вызова персонала. Чтобы он мог позвать кого-то, если что-то случится. Он с минуту сверлит её взглядом, пытаясь понять, может ли он позвать кого-то, чтобы ему убрали эту чертовски неудобную подушку из-под спины, или это входит в понятие «глупо и по-детски». И он решает, что все-таки входит. Поэтому откладывает её на кровати и пытается выпрямиться. Сгибается к своим ногам, тут же дергаясь от сотрясающей все тело боли, тихо охая. Замирает, пытаясь переждать это, с новой силой чувствуя подкатывающую тошноту. С опаской тянет руку себе за спину, ухватившись за подушку. — Ох, дорогой, подожди секунду, — в палату вбегает медсестра, тут же оказываясь рядом с ним. Вытаскивает из-за его спины подушку, аккуратно толкая его обратно на кровать. — Тебе ещё рано самому такое вытворять. А ну-ка покажи швы, — женщина начинает кружиться вокруг него, что-то говорить себе под нос, словно и не ему вовсе, осматривает его швы чуть ниже рёбер, хлопочет над его подушкой, говорит говорит говорит. И Лёша думает, что опять сделал неправильно. Снова чувствует тиски по горлу и пытается их проглотить. Сглотнуть ком слез. — Простите, — он сипит это, проталкивает каждый звук из своего рта с усилием. Женщина поднимает на него свой взгляд и тепло улыбается. — Дорогуша, всегда пожалуйста, — она все еще улыбается, и Лёша думает, что она очень похожа на его маму. Хмурится от этих сентиментальных мыслей и пытается отвлечься на что-то другое. — Я видимо случайно нажал, — он показывает на кнопку. И медсестра обращает на неё внимание, но тут же качает головой, заставляя Лёшу замолчать. — Это тебе Екатерина Павловна дала? К нам этот сигнал не идёт, не переживай, зайка. Он напрямую к ней, хотя странно… Тут на стене есть еще кнопки, смотри, — она обращает его внимание на стену у изголовья, перечисляет, что вот эта кнопка вызова врача, а эта — обслуживающего персонала. Шутит про двойную защиту, гадает о второй кнопке, а Леша наконец складывает пазл в своей голове. — Это не тётя Катя. Это Женя, — он слабо улыбается на очередные весёлые слова медсестры, но почти не улавливает их смысл. Потому что это кнопка вызова Жени. Он дал её ему в первую же ночь, как он очнулся. Когда он ничего толком не понимал. Вложил её ему в ладонь и сказал, что если что-то понадобится или что-то произойдет, то он может нажать на неё. Он не говорил про медсестер. Он говорил про себя. Леша берет кнопку в руки и убирает её обратно на тумбочку, с трудом сдерживаясь, чтобы не нажать на неё, дождаться Стрелкова и бросить её ему в лицо. — Что? — он снова обращает внимание на женщину рядом с собой. Она сказала сейчас что-то, а он прослушал. Слишком увлекся картиной впечатывающейся в лицо пластмассы. — Готов делать МРТ? — он скидывает с него одеяло, поправляет сорочку, в которую его одели, поправляет все провода капельниц. — Мы едем на МРТ? — как попка-дурак. Лёша пытался взять себя в руки и сконцентрироваться на том, что происходит здесь и сейчас. — Разве не Женя должен отвести меня? «Я приду к тебе через пару часов» Ха. Ха ха ха. — Не переживай, я тоже справлюсь, — она смеётся, помогает ему сесть ровнее, подбадривает его, когда он снова охает от очередного выстрела боли. — Я не сомневаюсь, — он даже улыбается, чувствуя как крепкие руки помогают ему сесть, почти как куклу двигают в нужном направлении. — Просто… Он говорил, что отвезет меня. — У Евгения Юрьевича слишком много дел. Если быть честной, я искренне не понимаю, почему он вызывается делать все вместо нас. — Разве это не его обязанности? Лёша падает в каталку, стараясь отвлечься на разговор. Не концентрироваться на обжигающей боли, на пульсирующей голове, на нервирующей тошноте. Он просто пытается всеми силами не думать о том, как же больно ощущать себя в пространстве. Он старается не думать, как долго ещё это будет так больно, и просто слушать тихий со смешками голос рядом с собой. — Ох, его обязанности далеки от этого, — женщина начинает говорить что-то ещё про эксплуатацию бедных детей и что Женя очевидно слишком много времени проводит в больнице. Говорит много всего, чего Лёша просто не может воспринять, пытаясь переждать разрывающую головную боль. Он выдавливает почти сквозь сжатые зубы: — Он же санитар… — просто чтобы поддержать разговор. — Кто тебе это сказал? — снова смех. И он слышит очень чётко её слова. Слышит, но не совсем понимает их смысл. — Он санитар только потому что хочет быть санитаром.

***

Лёша пытался уснуть. Он проснулся вечность назад, хотя возможно прошло пятнадцать минут. Время тянулось очень странно. Он не мог понять, сколько сейчас времени — в палате было темно. Медсестра перед уходом опустила жалюзи максимально плотно, чтобы он мог поспать. После всех извращений, что он пережил, он хотел не просто уснуть, а возможно все-таки сдохнуть: его тело скручивало от самой жуткой боли, которую он когда-либо чувствовал. Но стоило ей выйти и он действительно отрубился. До недавнего времени. Он часто ломал себе что-то. Руки, пальцы, ребра, нос. Нос даже пару раз. Но сейчас Лёша думал, что вообще не знал, что такое боль до этого момента. Сейчас болело абсолютно все, от любого движения, кажется, что даже просто от дыхания. Всё тело было ватным, словно свинцовым, и все, что он хотел — это просто заснуть и проснуться, когда все это уже не будет разрывать его на части. Его отвлек звук открывающейся двери. Темноту на пару секунд прорезал блеклый свет коридора, освещая парня, вошедшего в палату, тут же погружая все в темноту снова, стоило двери позади него закрыться. Лёша непроизвольно сжал одеяло, слыша позади себя, как на треклятом мониторе приглушенный звук его сердцебиения учащается. Он все еще на него злился. Возможно сейчас даже сильнее, чем в начале этого дня. Потому что он не пришёл, хотя и обещал. Не пришёл везти его на эти ублюдочные анализы, которые его чуть не убили, не пришёл, чтобы Леша мог выместить на него свою злость из-за того, что ему больно, потому что орать и ругаться на медсестру, напоминающую его маму, он не мог. Не пришел просто чтобы прийти. Избегал его. Нашёл что-то более интересное. Что-то, что касается его больше, чем Лёша. Блондин в сотый раз за сегодня с силой прикусил щеку, просто чтобы не выпалить какую-нибудь глупость. Потому что он решил, что не будет давать повода Стрелкову тыкать ему на его косяки. Парень подходит ближе к кровати, поворачивает монитор в свою сторону и нажимает пару кнопок, убавляя громкость звука. Мерзкий писк почти полностью исчезает, оставаясь где-то на фоне едва заметным шумом. Лёша слышит, как Стрелков дышит рядом с ним, он чувствует, как парень садится у его ног на кровати. Ждёт, что он что-то скажет, но Стрелков молчит. И Лёша запоздало вспоминает то, о чем совершенно забыл из-за прихода следователя, из-за волны злости на Стрелкова, из-за всего того, что ему пришлось перетерпеть, когда его везли сканировать его голову. О том, что вчера он также сидел у его кровати. Говорил ему что-то тихим шёпотом. Пульс снова рвано дернулся от воспоминаний о том, как тёплая рука вела по его лицу. — Я хотел рассказать тебе сам, — словно эхом его мыслям. Лёша ругает себя в своей голове, потому что не понял сразу. Не вспомнил сразу. И сейчас он отчетливо осознает, как злость трансформируется в обиду, сжимающую его горло. — Зачем тебе деньги? — Женя тяжело вздыхает. Лёша не видит его лица, но готов поспорить, что оно такое же усталое, как и вчера. И он даже слегка ухмыляется — устало тянет уголками губ — на упрямое желание Стрелкова узнать о деньгах. На его непонятное желания помочь. — Для Марка, — он говорит это тихо, но Стрелков все равно подскакивает на его кровати от неожиданности. И Лёша улыбается сильнее. — Боже, — Женя отходит от кровати к окну, приоткрывая жалюзи, наконец освещая комнату бледным светом. — Я тебя разбудил? — он не смотрит на его лицо, избегает смотреть на него, отходит к дивану рядом с кроватью. — Я не спал, — он ждёт, когда Женя скажет что-то, но парень молчит, и Леша начинал уставать от этого. Зачем он приходит, если не хочет с ним разговаривать. Зачем сидит у его кровати, если даже не поднимает на него взгляд. Зачем так старается залезть в его дела, когда на самом деле ему на них насрать. — Мне больно, — он почти хрипит это, наконец ловя на себе взгляд. Женя хмурится и подходит ближе. Проверяет что-то в журнале и достает шприц из кармана халата. — Надо было просто позвать медсестру, — он говорит это, вливая жидкость в катетер на его вене. Говорит, а Лёша перекручивает его слова в своей голове на «довольно глупо с твоей стороны». И он просто защищается: — Мне постоянно больно. Всё время вызывать медсестру? — он слышит в своём голосе обиду, но уже не может сказать по-другому. И он понимает, что Женя тоже слышит её, потому что парень оборачивается в его сторону и смотрит так, что Леша все понимает. Его опять считают ребёнком. — Нет, — голос мягче. — Ты прав, я скажу, чтобы они чаще проверяли, когда тебе вводили последнее обезболивающее. Лёша хмурится. Он слишком устал сегодня, он слишком много думал и слишком долго терпел боль, чтобы его мозги могли нормально функционировать. Возможно поэтому он говорит то, что говорит: — Ты не пришёл сегодня. Женя склоняет голову набок, словно задумавшись над его словами, словно не понимает о чем он говорит. — МРТ, — он поясняет. И он ждёт, что Женя кивнет, махнет рукой, мол, так много дел было, но парень хмурит брови и бегает взглядом по его лицу, словно пытаясь там что-то увидеть. — А-м, — он словно отмирает: выпрямляется и отводит глаза, бегает взглядом по палате, словно ища пути отступления. И Лёша уже начинает думать, что он собирается уйти, когда парень делает пару шагов в сторону. Но Стрелков просто подкатывает к себе стул и садится у изголовья кровати. — Да, прости, — он все еще говорит тихим голосом, слишком мягким. Таким, будто пытается успокоить. Словно Лёшу надо было успокаивать. Странная глупая обида снова поднимается по горлу Воронецкого. — Мама… — он хмурится, подбирая слова, — вроде как запретила мне это. И Лёша старается проглотить все вопросы в стиле «почему?», которые появляются в его голове. Потому что это тупо. Потому что Женя смотрит на него странно, словно удивленно. Не понимает, почему Лёша говорит ему об этом. И Лёша старается не говорить ничего, что может выдать то, насколько он глупый. Или обиженный. Или растерянный. Ему хотелось поговорить со Стрелковым. Просто потому что он на стенку лез от бессмысленного существования в этой комнате, от того, что с ним разговаривают только медсестры, от того, что Леша начинает продумывать о том, чтобы говорить сам с собой, чтобы не было так скучно. Потому что это отвлекает от боли и от мыслей. Но Женя молчит. Он не спрашивает ничего, не рассказывает ничего. Просто замирает с этим странно-пристальным взглядом и молчит. — Я думал, что сдохну прямо там, — он жалуется слишком очевидно, и Женя на секунду вскидывает брови, тут же возвращая себе самое неудивленное выражение лица. — Даже поорать ни на кого не мог… Какой-то пиздец, — он прикусывает себе язык, тяжело переводя дыхание. Да. Ладно. Не ругаться у него не получается. Он затихает, смотря на Женю в ответ. Он сидит очень близко. Так близко, что снова может протянуть руку и без труда коснуться его головы. Как делал прошлой ночью… Лёша сглатывает ком в горле. — Почему нет? — Стрелков спрашивает это неуверенно. Словно подбирает слова. Словно не уверен, что хочет спрашивать. И Лёша ухмыляется. Ну да, это логично. Он не самого лучшего мнения о нем. Это было понятно. Это было не впервые в его жизни. Всё только и думали, что он двинутый придурок, который не умеет фильтровать то, что говорит. И то, что Стрелков так думает, вполне понятно. Они разговаривали от силы два раза, и оба раза Лёша вёл себя как кретин. Каждый раз слыша в свою сторону подтверждения этому. «Что за цирк ты устраиваешь?» Точно. — Медсестра, — он пытается объяснить, хотя и не понимает, зачем вообще это делает, — очень похожа на мою маму. И на этот раз лицо Жени не удивленное и не растерянное. Лёша видит, как мышцы лица расслабляются, как взгляд становится мягче и возможно видит подобие улыбки. Подобие попытки улыбнуться. — Да, Марго очень добрая, — он кивает и поджимает губы. — Да, очень. — Она тоже постоянно хочет меня подкормить, — Женя говорит это с тенью смешка в голосе. Он выглядит очень серьезным, он не улыбается, но говорит очень мягко. И Лёша снова чувствует странное чувство потери, оттого, что давно не видел маму. От того, что Женя вспоминает о ней с такой теплотой в голосе. И он отмахивается от него, от этого детского чувства, пытается отвлечься на что-то ещё. Он тянется к тумбочке, берет кнопку в руки и нажимает на неё. Ждёт буквально пару секунд, и комнату разрезает яркий свет дисплея на наручных часах Стрелкова. Он видит надпись «Леша» очень чётко. Он даже слышит приглушенный звук вибрации. Он видит, как Женя опускает свой взгляд на часы и непонимающе хмурится. — Хотел проверить. Он убирает кнопку обратно на тумбочку, и ловит пристальный взгляд на себе. Очень прямой, уже без каких-либо следов смеха. И он хочет сказать что-то ещё, но не находит слов. Он не знает, о чем говорить с ним. И Стрелков не делает абсолютно никаких попыток помочь ему с этим. Ну да, он приходит просто проверить показатели приборов, и застревает здесь с парнем, который мечется между скукой и обидой. Он бы на его месте тоже хотел уйти. Леша отрывает взгляд от глаз напротив и утыкается в стену. Он чувствовал, как Женя прожигает его взглядом. Чувствовал, что он неотрывно смотрит на его лицо, и не знал, что должен делать. Его нервировала эта тишина, словно осязаемая между ними. Накаляло ожидание момента, когда парень уйдёт. А он все продолжал молча сидеть и смотреть на него. Леша видел краем глаза, как парень смахивает надпись со своих часов, как сцепляет ладони в замок на своих коленях. — Зачем Марку деньги? Вопрос заставляет Лёшу нахмуриться. Он думал, что Стрелков уйдёт. Он уже забыл о Марке, забыл о том, что они поругались из-за этого сегодня. И не из-за этого тоже. Забыл, что Женя словно под кожу ему лез с этим своим желанием помочь. И он хмурится сильнее, подбирая слова, все еще не уверенный, что хочет посвящать Стрелкова в свои проблемы. — Марк, он… Он маленький упрямый засранец, — Лёша слышит тихий смешок, который мог ему и померещиться. Он отвлекается на этот звук, упуская мысль, которую хотел сказать, поэтому снова замолкает. Пытается собраться с мыслями, чтобы признаться, что у него нет возможности помочь. Признаться, что он настолько отстойный, что без чьей-либо помощи не может сделать ничего для своих близких. — Он один сейчас. И у него нет денег. Он прогуливает школу, чтобы что-то заработать. Но он совершенно не умеет себя вести, поэтому вряд ли может найти нормальную подработку. Он вроде как ещё хуже меня, — тупая улыбка прорезает лицо, и он вскидывает голову, поворачиваясь к Жене. Внутри уже начинает гореть желание защититься, словно Женя уже сказал ему, что он кретин. Но Женя смотрит на него, хмуря брови слишком сильно, слушает все, что он говорит, и не произносит ничего в ответ. И Лёша расслабляется. — Я уверен, что он наврал мне про еду. Я уверен, что он питается чипсами и какой-нибудь ссаниной. И он настолько хуже меня, что у него даже нет никого, кто будет тянуть его на своей шее, — он сглатывает и переводит дыхание. Он в шутку бросает признание о том, насколько он жалкий, и ждёт какую-то реакцию. Степа на это смеялся. Енчик обычно начинал защищать его перед ним же самим. Но Женя просто молча сидит и сверлит его взглядом. Лёша хотел узнать, что творится в его голове прямо сейчас. — Поэтому я просто… — он разводит руками, — хотел помочь. Я вроде как виноват, что его блядского брата загребли… — Что? — Женя перебивает его. Лёша оборачивается в его сторону, смотрит на склоненную набок голову, на сведенные на переносице темные брови. Пожимает плечами вместо ответа на вопрос, который он не понял. — Что? — повторяет эхом за ним. На секунду замирает на его лице, снова отводя взгляд. Было слишком тяжело выдерживать его. Одновременно говорящий, что он, очевидно, несет какую-то чепуху и что Женя его не понимает. Лёша не умел доносить свои мысли правильно. Не с разломанной черепушкой, уж точно. Он снова вспоминает Марка и тупое чувство безысходности, которое накатило на него сегодня. Потому что он прикован к кровати, потому что он, как никогда ещё до этого, беспомощный и бесполезный. — Ты не виноват в этом, — Женя снова говорит очень медленно и вкрадчиво. Словно спрашивает. Словно взвешивает каждое свое слово. А Лёша слышит: «Ты не виноват, что повёлся на ту смс-ку». И Лёша закатывает глаза, потому что это не так, потому что, эй, да, он виноват. Это было невероятно глупо. Ему было стыдно за это. За то, что он даже не мог объяснить, зачем на самом деле туда пошёл. Потому что он на самом деле не знал ответа. Он не мог объяснить этого даже себе. — Ага, — он просто соглашается. «Тогда зачем ты туда пошёл?» Этот вопрос словно звучит в снова повисшей между ними тишине. Раздражает Лёшу на подкорке сознания. Он прокручивал его сегодня в своей голове раз за разом, пытаясь найти хоть какой-то ответ. Зачем, Господи, нахрена? — Я могу помочь Марку. Лёша выныривает из своих мыслей, поворачиваясь к Стрелкову. Скользит взглядом по тонким пальцам, сцепленным в замок, по запястьям, испещренным венами, по груди в медицинском халате. Утыкается в пристальный взгляд темных глаз. — Не надо, — от поджимает губы, отворачиваясь. Ему ничего от него не надо. Они чужие друг другу. Лёша не хочет напрягать его своими проблемами, очевидно, у Жени от него и так сплошной геморрой. Адвокаты, лишняя работа санитаром, на которую он не подписывался. Он и так доставляет слишком много проблем. — Поч… — Ты можешь вколоть мне снотворного? — он перебивает его. Не хочет повторять этот разговор. Он не хочет говорить об этом, не хочет просить его ни о чем, не хочет быть ему должным, не хочет зависеть от него. Не хочет думать, что может иметь с ним что-то общее, даже если это просто услуга. Марк — его друг, и он сам разберётся с этим. Женя молчит, все еще сверля его взглядом. Сидит так близко, что Лёша, кажется, чувствует его дыхание. Но скорее просто слышит. Как он втягивает воздух и шумно выдыхает. — Да, могу, — продолжает сидеть, не шелохнувшись. — А ты можешь сказать, почему я не могу помочь? Господи, ну почему он такой упрямый? Блондин тихое цокает, не сдержавшись. Чувствует раздражение, накрывающее его с головой, и поддается своей несдержанности: — Блять, чувак, харе в меня без смазки лезть. Какого хера? — Женя выпрямляется, словно отшатывается от его слов, и Лёша усмехается. — Мы кажется выяснили, что тебя это не касается, — он снова злится, выругивается в своей голове полотном мата, пытаясь заткнуться. — Просто… — он хочет сгладить это. Свой поганый характер, — хватит. — Это и мое дело тоже. — Да боже блять, — он прикрывает глаза и надеется, что Стрелков заткнется и перестанет разгонять эту тему. Заткнется и перестанет упрямиться. Он что, всегда был таким настойчивым? — Нет. Не твоё. — Там было моё имя. Леша чувствует, как огромный металлический кол что-то толкает прямо ему в глотку. Он злится, что Женя его не слышит. Что он его не слушает. Боже, он не хотел, чтобы они говорили об этом. — И что? Знаешь сколько Жень я знаю? — Сколько? Лёша давится воздухом. Этот парень совершенно точно был 10 из 10 по шкале упрямства. И он теряется под его взглядом. Под спокойным взглядом тёмных глаз, которые словно насквозь его прожигали. Парень слегка сдвигает голову к плечу, ожидая ответа, приподнимает одну бровь, словно удивляясь или наоборот поторапливая его ответить. — Много. Очень по-взрослому, Воронецкий, молодец. Ему уже явно не открутиться от того, что он думал про Стрелкова, когда шёл туда. Ему уже никто не проверит. И Женя, отводящий взгляд и поджимающий губы, ему явно не верил. Парень слегка мотает головой, отбрасывает волосы со лба и тянет на выдохе: — Ладно, — он встаёт и идёт к выходу. — Куда ты? — Лёша выпаливает это раньше, чем успевает подумать. Но Стрелков не останавливается, он просто распахивает дверь и кидает в воздух: — За снотворным. И Лёша думает, что возможно снова разозлил его. Думает, что да, так оно и есть. Вот только переживать по этому поводу не собирался.