По наклонной вниз

— Ты уже отправил документы на проверку в отделение хирургии? Стрелков кивает. — На прошлой неделе в систему загрузили новые бланки на проверку системы налогообложения и… — Да, мам, там ошибка, я уже отправил запрос в юротдел, они будут готовы к трём часам, — парень устало потирает переносицу и залипает взглядом на картотеке в углу стола. — Завтра в семь сбор отделения, тебе нужно присутствовать, — он снова молча кивает женщине рядом с собой, — и подготовить доклад о работе внутренних систем анализа бюджета на выделенные… — Да, я уже сделал. Он у тебя на почте. Просто посмотри его. Женщина на секунду замолкает, сверля сына взглядом. Уже собирается что-то сказать, но парень снова перебивает её, поднимая взгляд. — Я помню про сбор отделения. И помню про встречу на следующей неделе. Мне надо встретиться с Валерием Станиславовичем, мы уже договорились. Я буду у него ровно в шесть сегодня. И я проверил блок паспортных данных в архиве. И я все еще пишу дипломную работу. Проект в сентябре. Мне нужно дождаться результатов анализа и я смогу отправить тебе предварительное заключение по пациентам из 712 и 336 уже завтра. Что-то ещё? — Женя… — Что? — он снова начинал злиться. Он устал. Он не спал сегодня, вчера и кажется ни разу за последние пару месяцев. Он чертовски сильно устал. И он не хочет выслушивать это ещё двадцать минут. Он все это знает. Он все помнит. Он укладывается в сроки. Он делает все, что от него зависит, и только зря тратит время на этот разговор. И он уже почти слышит вопрос про отца, когда на его руке начинают вибрировать часы. Он пытается скрыть облегчение, которое приносит вибрация, надеясь уйти от этого разговора, даже если там просто звенит будильник. Но на экране высвечивается «Леша», и он хмурит брови. Его мать также видит имя, поэтому кладёт свою руку ему на плечо, останавливая. — Там есть медсестры, — опережая любые слова, которые он хотел сказать. — Я не договорила… И Женя собирается просто скинуть со своего плеча ее руку и уйти из кабинета. Потому что он не хотел быть здесь, тем более когда вибрация на его запястье словно брайлем выбивала имя Воронецкого. Не хотел слушать очередные наставления и бесконечное перечисление дел, которые он должен сделать. Потому что он их прекрасно помнил и делал. А вот Лёшу он не видел уже два дня. После их глупого разговора об их воспоминаниях, после глупой ссоры из-за ничего он больше не заходил в его палату. Как дурак приносил купленные обеды каждый день, перекладывал их на поднос под насмешливым взглядом Марго и уходил со второго этажа как можно дальше. Чтобы не ляпнуть Воронецкому что-то, что тот не поймёт. Чтобы не давать себе очередной повод расслабиться и подумать, что ему все еще можно было найти с ним общий язык. Повода он себе не давал, а вот желание никуда не пропадало. Он с отчаянным упорством каждый день отстаивал очередь в кафетерии, доносил еду до больницы, грел её и безумно хотел зайти в палату, чтобы попытаться еще раз. Ещё раз поговорить с ним, помочь ему, узнать его. Только каждый раз заставлял себя вспоминать, что это точно ничего ему не даст. Но сейчас часы горели яркими буквами, словно крича, что ему надо быть совсем в другом месте. Парень пытается отогнать от себя желание рвануть на второй этаж, зажмуривается и пытается прислушаться к словам матери. Но все проходит мимо его ушей, потому что часы выдают очередной сигнал, высвечивая номер палаты. Точно такой же, который высвечивается у его матери — номер палаты Лёши. И на этот раз он просто обходит женщину и кидается к лестнице, неосознанно переходя на бег. Потому что этот вызов автоматический. Потому что какой-то из датчиков слетел либо с катушек, либо с тела Лёши. Либо с Лешей что-то явно не так. Он не успевает посмотреть что именно, не обращает внимания, просто взлетая на второй этаж, несясь по коридору. И ещё в паре метров от палаты начинает слышать крик. Лёша что-то говорит. На настолько повышенных тонах, что эхо разносится по всему коридору, и это, как бы не было удивительно, заставляет Женю немного успокоиться. Потому что с парнем очевидно все не так плохо, как он успел нафантазировать за эти три минуты. Он открывает дверь в палату, нисколько не церемонясь. — Тогда представь, что меня насмерть сбили, блять, и просто расслабься! Леша сидит, сверля взглядом мужчину у кровати, и не обращает на него никакого внимания, пока он не подходит достаточно близко, чтобы положить свою руку ему на голову. Он надавливает на затылок, заставляя Лёшу откинуться назад, просвечивая ему зрачки. Просто на всякий случай. Он пытается понять, что происходит, но успевает только окинуть взглядом всех присутствующих. Калашников, откинувшись, сидел на диване, прикрыв глаза. Если бы не нахмуренные брови, Стрелков мог запросто поверить, что тот просто заснул. Ник сидел с другой стороны кровати, такой же притихший. Лёша, всклокоченный, раскрасневшийся, казалось, вообще не замечал никого вокруг себя, кроме своего отца, замершего напротив него. Пётр Львович. Женя задавил в себе детский страх перед этим мужчиной, и отвел взгляд. — Не смей со мной так разговаривать, сосунок. Ты будешь делать так, как я скажу. И это не оспаривается, — грубый бас мужчины заставляет Стрелкова поежиться. Как давно он не вспоминал о нем и о том, как раньше Женю пугал этот голос. Лёша отмахивается от жениных рук, все еще придерживающих его за затылок, и громко смеется. Слишком неправдоподобно на слух Стрелкова. — О боже, ты что, издеваешься надо мной? Да пошел ты! Женя бегает взглядом по мониторам: слишком резкие скачки пульса, сатурация слишком частая. Если Леша не успокоится в ближайшее время, приток крови к голове станет намного сильнее и гематома станет давить на… — Вам следует замолчать, — он говорит это себе через плечо, но достаточно громко и уверенно, чтобы Пётр Львович его услышал. Он пытается найти в ящике нужный шприц, не обращая внимания на мужчину и на то, какой эффект произвели его слова. Он пытается оставаться максимально профессиональным, но все равно старается лишний раз не смотреть в сторону мужчины. Он знает, что сейчас будет. — Я не собираюсь слушать трусливого пацана с иголками. Пошёл вон, мы не закончили. Слишком громко. Но его отвлекает Леша все еще чересчур напряженный, готовый снова что-то сказать. — Смотри на меня, — Женя понижает голос и заставляет Воронецкого обратить свое внимание на него. Вот только в этом взгляде было не меньше стали, чем в голосе у него за спиной. Настоящий сын своего отца, ничего не скажешь. — Да, блять, отвали ты, — Лёша отталкивает его руку с себя, отмахивается от проводов, мешающие ему, неосознанно толкая Женю, из-за чего шприц падает на пол. — Если ты сейчас же не успокоишься, я вколю тебе транквилизатор, — он почти шепчет это, ловя на себе гневный взгляд Лёши. Достает новый шприц и вводит его в катетер, поправляя провод. Он собирает все свое мужество в кулак и разворачивается к разгневанному мужчине. — Если вы не замолчите, то это вам придётся выйти из палаты, — и он знает, что это не сработает. Конечно, знает. Он рос вместе с этим мужчиной. Черт, он когда-то был для него большим отцом, чем его собственный. Поэтому он говорит раньше, чем его успевают перебить, — мне вызвать охрану? Он снова переводит взгляд на Лёшу. Открывает ящик под ключом и достает пару таблеток, почти что вталкивая их в руку Воронецкого. — Ты меня услышал. Завтра же ты будешь в другой больнице… Лёша с силой сжимает таблетки в кулаке, явно пытаясь успокоиться. Но у него ничего не получается, и он снова срывается. Распахивает глаза, сверля своего отца, и снова рычит: — Проваливай, — и когда отец не сдвигается ни на шаг, кричит. — Пошел отсюда к хренам собачьим. Убирайся, блять. Просто вали! — Пей, — Женя снова отвлекает его внимание на себя, напоминая о таблетках. — Видимо нам все-таки нужно вызвать охрану? Голос в дверях, заставляет всех обернуться. Женщина проходит в палату и останавливается возле мужчины. — Здравствуй, Петя. Кажется, тебе сказали выйти? Её прожигают взглядом. Мужчина кидает последний взгляд на Стрелкова, оборачивается на своего сына и кидает: — Ты меня услышал, — выходя из палаты. — Что тут произошло? — голос усталый. Женщина точно также окидывает приборы взглядом, останавливаясь на Леше. — Как голова? Побаливает? — почти с сарказмом. — Не то слово, — тихий шепот с дивана. Лёша приглушенно смеется, тут же сгибаясь от боли. Он словно только сейчас осознал, что его голова буквально пытается разорваться изнутри. — Анальгинчика не подкинете? — Степа встаёт с дивана и идёт к выходу. — Не смей, — рык, но уже намного тише. Лёша выпрямляется, сверля замершего друга взглядом. — Да я за кофе, чувак, — ухмыляется, зная, что ему не верят, и выходит из палаты. Лёша чувствовал, что буквально горит. Боль в голове раскалывала его череп на сотни кусков, отдавая пульсирующей болью в глаза и уши. Но это было просто ничто по сравнению со злостью, которая в нем бушевала. Из-за отца, упертого и не видящего ничего перед своим носом. Из-за Ника, который никогда не может за себя заступиться, даже если его собственный отец раз за разом поливает его дерьмом. Из-за Степы, который как всегда пошел тушить пожар, вот только не его, а его треклятого отца. На себя, потому что опять не смог просто проглотить всю эту вылитую на него помойку и промолчать. Сквозь набатом бьющий звон в ушах он слышит разговор. Он пытается выключить в своей голове все мысли, которые слишком быстро начали разгонять всю случившуюся ситуацию, и прислушаться. Но он слышит только конец разговора. Ник рассказал про перевод, про идиотскую затею папаши перевести его в другую больницу, которую он вывалил на него, не спросив ни о чем. Просто поставив перед фактом. Он сталкивается со взглядом тёти Кати, и не сразу понимает, что его спрашивают. — Ты согласен на перевод? — Нет, — слишком резко. Слишком громко. Он не собирался никуда ехать, просто из-за того, что он элементарно не может встать без посторонней помощи. Он не хочет проходить через кучу нервотрепки только потому, что его отцу не нравится эта клиника. Ха. Давайте говорить на чистоту: ему не нравится Женя. И, очевидно, вероятность его члена в заднице его сына. А Леше не нравится эта постоянная волына про гейство. Про Женю. Про то, что он все делает не так. Ну, видимо ему нужно было броситься под машину в другом районе, чтобы его отца все устраивало. Он пытается слушать, что ему говорят. Правда. Просто уплывал в свои мысли слишком резкими толчками, снова начиная месить эту старую кучу говна. Его любимую из всех. Поэтому снова пропускает слова врача мимо ушей. — Алёша… — она устало тянет. — Лёша, — он поправляет её на автомате и с удивлением слышит рядом голос Жени, точно также поправляющий свою мать. Она вдыхает, отводя взгляд от Стрелкова, снова заглядывая ему в глаза. — Лёша, никто не может перевести тебя отсюда без твоего согласия. Даже если будут подписаны бумаги, без твоей подписи на ней, они не будут иметь никакой силы. Он слабо кивает, не уверенный, что до конца её понял. — Вот только если ты продолжишь буянить и вырывать катетеры, тебя вырубят успокоительными, и тогда твоё согласие не понадобится, — Женя. Леше кажется или он усмехается. Он отводит взгляд и прикрывает глаза, концентрируясь на боли. Чтобы не думать. Не думать. Не думать. Не думать. И он не слышит, как тётя Катя уходит. Он не слышит, что Женя что-то спрашивает у Ника. Он просто снова повторяет весь диалог с отцом, снова не выдерживая. — Какого черта, Ник? — голос уже не такой злой. Видимо начали действовать лекарства. Но вид брата, с лицом побитой собаки, снова рождает в его груди гнев. — Почему ты не можешь просто помолчать? — Ник наклоняется к нему, теня слишком жалобно. — Почему ты не можешь хоть раз сказать ему, что он задолбал? — в тон ему тянет Лёша. — Почему Ник? Это ненормально… То, что он говорит, это ненормально, — он снова начинает заводиться, поэтому замолкает, пытаясь перевести дыхание. — Потому что мне не важно, что он говорит, Лёш. Если ему не нравится, что я по парням, это его проблема. Не моя. Хватит… Хватит меня защищать, — Ник откидывается в кресле, устало ведя пальцами по волосам. И Лёша пытается промолчать. Пытается. Пытается. Пытается. Закусывает щеку изнутри, снова концентрируясь на обжигающей боли, на вкусе крови. Не думает, что на самом деле он защищает не только Ника. Не думает, почему его самого так задевают слова отца. Не думает, что это все значит. Просто сжимает челюсти со всей силы. — Когда мы ехали сюда, — Ник вырывает его из своих мыслей, — когда мама его уже не могла услышать, — смешок, — он спросил, наигрался ли я. И снова смешок. — Старый чокнутый маразматик, — он шепчет это себе под нос, не сдержавшись. — И что? — он на автомате ухмыляется слишком широко. — Ты ему сказал, да, папочка, теперь я буду лизать только пизду, чтобы он от тобой гордился? Ник хмурится. — Нет, я сказал, что это не его дело. — Да что ты? Правда? В слух хоть сказал, а? — он неосознанно опять повышает голос, тут же снова прикусывая себе щеку, чувствуя металлический привкус, разливающийся по рту. Лёша издали осознает, что на его плечо опускается рука. — Успокойся. Тихий голос Стрелкова его, черт возьми, не успокаивал. Эта фраза его никогда не успокаивала. И сейчас, когда Женя смотри на него, как на идиота, когда Ник смотрит на него этим взглядом бедного и несчастного, он готов был им обоим прописать пару ударов по их чертовым лицам. И от пары тупых комментариев этой ситуации его останавливает только вернувшийся Калашников. Поэтому он направляет всю свою ещё неутихшую злость на него. — И где же твой тупой кофе? Степа хмурится от громкого голоса и лениво падает обратно на диван. — Уехал домой. Бля, да не ори ты, — парень затыкает ещё не начавшийся поток в свою сторону, опираясь локтями на колени. Вскидывает взгляд, придирчиво пробегаясь им по Стрелкову, как чёрная тень, замершего возле Лёши. Хмыкает своим шуткам в голове. — Так че там с анальгином? Стрелков сначала хмурится, а потом слишком резко дёргается в сторону шкафа с таблетками, заставляя Степу снова усмехнуться. И он почти чувствует взгляд, которым его прожигает Лёша. Оттягивает этот момент как можно дальше: берет таблетки, не торопясь наливает воды в графин и запивает их, переводя дыхание. — Да что я сделал? — он знает все, что ему скажут. Всё. — Ты сходил за кофе, очевидно, — Лёша усмехается, все еще слишком злой улыбкой, но говорит уже тише, чему Степа безмерно рад. — А мы можем устроить это выяснение отношений в какой-нибудь другой день? — он знает, что нет. Нет, Лёша доебется до него прямо здесь и сейчас. — Да ну а что ты хотел? — он тоже начинает злиться. — Степа, не тупи! — Бля, реально, Воронецкий, ты заебал, — он прикрывает глаза. — На что ты рассчитывал? Сколько можно уже? Тебе говорят, чтобы ты схавал говна, ты начинаешь говорить, что обожаешь жрать говно, а ещё, к слову, обожаешь скакать на членах. Твой батя свистит флягой, и вы начинаете орать друг на друга из-за всего. А через два месяца ты идёшь с ним мириться… У меня уже в печенке это стоит. Можно в следующий раз уже какой-нибудь другой сценарий? Ты либо уже схавай это говно, — он переходит на такой же повышенный тон, — либо хватит ему говорить про свое ублюдочное пидорство. Одно из двух. — В следующий раз я под двоих разом лягу и скину ему это на видео. Степа сверлит друга взглядом пару секунд, но не сдерживается и смеётся. — Сделай это на день отца, я тебя умоляю. Лёша смеётся в ответ, даже Ник хмыкает. Только Стрелков остаётся стоять без следа на улыбку, опираясь на стену возле кровати. — Это девочка, — Ник говорит это почти слышно сквозь смех парней. Лёша недоуменно оборачивается на брата, все еще посмеиваясь, пытаясь понять, о чем говорит Ник. — Ребёнок. Девочка, — он сжимает губы в невеселой усмешке.

***

Лёша лежит и смотрит в одну точку, абсолютно ничего не видя перед собой. Он лежит так уже минут пятнадцать, борясь с сонливостью, которая сковывала все тело из-за лекарств, которыми его накачали. Тупая боль в голове остаётся уже едва заметной, совершенно не помогая отвлекаться от мыслей, с которыми он не готов был оставаться один на один. Он лежал и ждал, когда Женя вернётся. Воронецкий старается прислушаться к словам рядом с собой. Ник и Стрелков о чем-то говорят, слишком тихо, почти на грани шепота, и из-за бьющей по черепу боли он почти ничего не понимает. Парень цепляется взглядом за Калашникова, сидящего на диване возле него, и пытается сконцентрироваться хотя бы на нем. Он снова упускает все слова парней рядом, но Степа, сверлящий обоих взглядом, явно слышал каждое их слово. Нахмуренные брови и злой взгляд. — Эй… — он обращает внимание парня на себя. Калашников оборачивается, тут же хмурясь еще сильнее, тихо цокает и тяжело вздыхает. Наклоняется к нему и говорит в самое ухо: — Хочу въебать одному из них. Думаю, Нику… Лёша смеётся, отстраняясь от парня, натыкаясь взглядом на Женю, тут же давясь смехом. Парень смотрел прямо на него. Калашников придвигается ближе, снова нашептывая на ухо: — Бля, или тебе, ну вы и мерзкие. Лёша хочет что-то сказать, как-то ответить на это, но в голове полная пустота, поэтому он просто тихо смеётся, утыкаясь головой куда-то Степе в плечо, пока парень, облокотившись на кровать, продолжал ему что-то говорить. Он не понимал, что именно, но поднимать голову и отстраняться от друга совершенно не хотелось. И вовсе не потому, что он чувствовал на себе чужой взгляд. Вовсе не потому что Женя снова был в его палате и заставлял его нервничать. Вовсе не потому что, как только мысли отодвигались чуть дальше, чем бессмысленная болтовня Степы, он начинал думать, что опять выглядел несдержанным ребенком, которого нужно утихомирить. Что он опять повел себя тупо. Что он опять показал ему, насколько он глупый. — Эй, дай мне телефон, — он говорит это Степе в плечо, с трудом находя в себе силы отстраниться и упасть на подушку. И он с трудом понимает над чем смеётся Степа и что говорит, но зато слышит очень отчётливо, как рядом с кроватью открывается тумба, и видит как пара длинных пальцев достает ампулу, набирая её в шприц. — Что ты делаешь? — он говорит это быстрее, чем успевает подумать. Он не хотел с ним разговаривать, не хотел встречаться с ним взглядом, он просто хотел, чтобы Стрелков ушел из палаты и продолжил его игнорировать. — Это снотворное. Тебе надо поспать, — прямой взгляд и абсолютно ничего не выражающее лицо. — Я не хочу спать, мне надо позвонить. Степа. Но Калашников успевает только открыть рот, как Женя его перебивает. — Ты можешь позвонить потом, сейчас тебе надо посп… — Да блять! — он взрывается. Конечно же не может промолчать, конечно же конечно же конечно же. Боже, Воронецкий, да возьми ты себя в руки. Калашников усмехается рядом, а Женя продолжает сверлить его пустым взглядом. — Я могу оставить тебе телефон, Лёш, я… — Ник придвигается ближе и срывает последнюю чеку на здравомыслии Лёши. Потому что Ник сейчас раздражал. Лёша был согласен с Калашниковым, он бы тоже с удовольствием врезал своему брату. И Лёша с трудом мог себе объяснить из-за чего именно он так злится на Ника. Из-за того, что он не может сказать ничего отцу, и Леше приходится раз за разом становиться тем, на кого выливают все говно. Из-за того, что он волнуется из-за идиотский ревности к родителям из-за ребенка, когда вообще-то есть проблемы и посерьезнее. У Лёши, по крайней мере, уж точно. Из-за того, что он сидит тут и щебечет со Стрелковым, как с лучшим другом, когда они ими вообще-то уже не были. Сидит и рассказывает ему все подряд, как будто так и надо. Сидит тут и считает, что все так, как надо. — Завались нахрен, Ник, — слишком резко. И то, что Ник прячет удивление от его слов за тупой улыбкой, бесит также сильно. Улыбается по-идиотски, сжимает его руку и отстраняется. Не сказав ни слова. То, что Ник в очередной раз проглатывает все это, бесило. Он видит, что Женя отводит от него взгляд. Уверенно нажимает на поршень шприца, вливая ему снотворное. И не смотрит на него. Точно. Так и нужно. Какой смысл переживать, что он о нем думает, когда и так все ясно. Ему неприятно. Леше тоже не было приятно быть таким, так что он это понимал. Из мыслей его вырывает Степа, щелкающий у него перед глазами. Лёша промаргивается и отводит взгляд от Стрелкова. Почти не слышит, что Степа ему говорит. Почти не замечает, что парень встает и выходит из палаты. И уже точно не видит, как Ник подрывается за ним следом. Он почти тонет в пелене перед глазами, и сознание почти уплывает, но он слышит, как Женя наклоняется к нему и говорит, что зайдет позже. Зайдёт и даст ему телефон. И что он должен поспать. И он почти засыпает, когда слышит, как Женя зовёт Ника. Выходит из палаты и зовёт его брата. И вот он лежит уже добрых двадцать минут в почти анабиозном состоянии и ждёт. Проматывает в своей голове слова Стрелкова, пытаясь понять, могло ему это показаться или нет. Накручивает себя все сильнее и сильнее, пока злость на себя не достигает той отметки, когда хочется послать все к чертям. Он тянется рукой к тумбе, не в силах даже привстать на кровати, пытаясь нащупать кнопку. Сраную кнопку вызова Жени, которую он обещал себе больше никогда не трогать. Шарит ладонью по тумбочке, не натыкаясь на нее, проглатывает едкий ком раздражения, и с силой заставляет себя привстать. Кнопки на тумбе не было. Он падает обратно на подушку, борясь одновременно со злостью на Стрелкова, который оглушил его этим долбанным снотворным, и на себя, за то, что он был настолько глупым, что оказался на этой чёртовой больничной койке, неспособный даже сесть. Неспособный сесть, неспособный встать, неспособный элементарно поссать, неспособный сделать вообще ничего, что он, черт его дери, хочет делать. Неспособный сдержаться при виде отца. Неспособный контролировать свою злость. Неспособный контролировать свои чувства. Неспособный понять, что он вообще чувствует. Сейчас он отчетливо понимал — то, что сковывало его грудь, — это самая что ни на есть жалость к себе. Блондин с силой прикусывает уже сотни раз израненную щеку, концентрируясь на боли, пытаясь отвлечься от нахлынувших эмоций. Он не будет раскисать, как маленький ребёнок. Он может смириться с тем, что он лежит в больнице и только и может, что ждать. Он может это пережить без всех этих тупых слез, которые жгли его веки. Он может подождать. События всего дня калейдоскопом проносятся в памяти, не помогая успокоиться. Он хотел позвонить маме. Он безумно хотел ее услышать. Он был чертовым ребенком, плачущим из-за беснующихся совершенно неадекватных эмоций. Сейчас его задевало даже то, что его вырубили лекарствами, совершенно не спросив его мнения. Женя просто сделал, как посчитал нужным, а Лёша чувствует себя так, словно его поставили в угол, даже не выслушав его оправданий. Он всего лишь хотел позвонить маме. Лёша громко шмыгает носом и сильнее утыкается лицом в подушку, пытаясь сдержать слезы, льющиеся из глаз. С силой сжимает челюсти, чтобы хотя бы не реветь в голос, промаргивается и пытается успокоиться. Боже, это совсем не круто. Зачем он пошёл туда, получив смс-ку? Что с ним не так? Черт, да даже если бы там, через сотни дворов на другом конце города, его ждал Стрелков, это действительно бы того стоило? Тихий шепот в полумраке больничной палаты: «Прости, что я тут». Рассерженное лицо, нахмуренные брови. Парень делает шаг в его сторону, проговаривая тихо, словно неуверенно: «Что если я попрошу тебя выслушать меня сейчас?». Женя удивленно вскидывает брови, приоткрывая рот. Глаза начинают метаться по палате, и парень тянет растерянное «э-эм», словно не может подобрать слов. Словно его застали врасплох. Так не похоже на его обычный собранный вид. Тонкая улыбка краем губ. Парень наклоняет голову и прищуривается, смотря ему прямо в глаза. Хриплый смех в кулак. Ладонь на его колене. — Ты должен выбросить это все из головы. — Не хочу. Лёша вздыхает надрывно, с ужасом распахивая глаза, чувствуя, как сердце бьет в грудную клетку. — О боже, бля-ать… — он стонет это в воздух, снова утыкаясь лицом в подушку и пытается прокрутить свои же мысли обратно. По-другому. Это все не так. Нет. Он слишком резко вскидывает ладони к лицу, пытаясь вытереть слезы, отвлечься, отогнать эти мысли и не рассчитывает силы. Цепляет один из проводов капельницы и вырывает иголку из своей вены. Вскрикивает от боли, слишком неожиданно прорезавшей тело, и с ужасом смотрит, как из вены начинает течь кровь. Алая капля падает на светлую простынь и только тогда Леша отмирает. Прижимает одеяло к локтю и сгибает руку, пытаясь остановить кровотечение. Пытается привстать на кровати, но не может найти нормальную точку опоры. Он копошится слишком сильно и не замечает, когда дверь в палату открывается. Замечает вошедшего только тогда, когда крепкие пальцы с силой сжимаются на его запястье, заставляя замереть и с ужасом поднять заплаканное лицо.