По наклонной вниз

Ник видит, как Калашников поворачивает за угол, скрываясь с его поля зрения, и ускоряет шаг. Он планировал оказаться в его машине. Он хотел быть там под любым тупым предлогом и любым способом. Он хотел поговорить с ним хоть о чем-нибудь. Он прокручивает в своей голове темы и способы, думает, как Степа может его отшивать. И Ник пытается придумать какими словами он может сделать так, чтобы его присутствие рядом с Калашниковым не казалось чертовым преследованием. Сталкерством. Помешательством. Он придумывает ответы на еще не сказанные слова Калашникова и совсем не обращает внимания на голос позади себя. Он почти слетает по ступеням вниз, когда его дергают под локоть, заставляя обернуться. — Ник, подожди… Стрелков. Ну конечно Стрелков собирается разрушить все его планы. Опять. — Что? Мне некогда… — говорит, уже отворачиваясь, провожая взглядом Калашникова, выходящего из фойе больницы. Не сдерживается и нервно цокает языком, когда Стрелков в очередной раз привлекает к себе его внимание. Если он не выйдет сейчас, Калашников уедет быстрее, чем Ник успеет найти его машину хотя бы взглядом. — Ник, это важно. Воронецкий застревает, мысленно пытаясь взвесить все за и против, но сдаётся, понимая, что уже не успеет. Оборачивается к Жене, раздраженно вырывая свою руку из его захвата. — Что? — не скрывая своей злости. Он хотел быть не здесь, разговаривать не с ним. Он хотел узнать, где Степа был вчера. И он отталкивает подальше мысль, что он окончательно и бесповоротно увяз в дерьме, ревнуя Калашникова. Калашникова, который явно откатился к заводским настройкам годичной давности, из которых в его сторону только игнор и безразличные взгляды. Да и то вскользь, словно он, Ник, часть интерьера, которая, к слову, Степе совсем не по вкусу. Он не видел его уже несколько дней. Первое время сам по-детски прятался, стоило только Степе показаться на горизонте, но как только он готов был уже на стену лезть от своих глупых мыслей и недосказанности между ними, как Калашников пропал. Ник ждёт, как кретин, чуть ли не под дверью квартиры, прислушиваясь к каждому шороху в подъезде, но все равно ни разу так и не застал его в квартире. И Ник все прекрасно понимал. Все причины такого поведения, но все равно, как идиот, надеялся поймать его сегодня и поговорить. Думал только об этом, когда увидел в палате брата, хоть и говорить им было, если уж на чистоту, особо не о чем. Но вот он, вот Стрелков, и никакого намека на Калашникова. Ник переводит дыхание слишком тяжело, все еще с трудом справляясь с раздражением, и уже окончательно разворачивается к парню. — Ну что? — он пытается придать голосу безразличность, но плаксивые интонации проскальзывают сами собой. — Ник, к Леше приходили следователи… — блондин замирает, тут же превращаюсь в слух. Забывает обо всем, кроме брата. Хмурится, вслушиваясь в тихий сбивчивый голос Жени. — Лёша рассказывал про аварию. Кроме того, что это, очевидно, умышленный наезд, или умышленное скрытие с места преступления… Лёша сказал, что там было две машины. Ник, ты понимаешь, что это значит? И Ник понимает. Сверлит Стрелкова взглядом, уже запуская мыслительный процесс на полную мощность, забывая про все свои планы: про Калашникова, свою глупую надежду на что-то… Просто пытается просчитать все возможные варианты событий. Так глубоко вязнет в своих мыслях, что не слышит абсолютно ничего из того, что Женя продолжает ему говорить.

***

Ник на автомате сбрасывает обувь в коридоре, стягивает куртку с плеч. Даже не отслеживает, как оказывается на кухне, не замечает, сколько времени стоит, залипнув на чайник, пока из мыслей его не вырывает голос Калашникова. — Хули ты делаешь? — Ник даже не успевает подумать, какой он идиот: на автомате переключает все свое внимание на Степу, поставив все остальные процессы на резкий тормоз. Когда Степа успел его отдрессировать, как собаку? Блондин даже не понимает, что он у него спросил. Он не понимает, как смог не обратить внимания, что Калашников наконец-то дома… Слишком загрузился. — А? У Степы во взгляде бегущей строкой написано, что он думает о Воронецком и его кретинизме. Но Ника сейчас это даже не злит. — Что ты делаешь? — повторяет как умалишенному, продолжая стоять на пороге и сверлить Ника тяжелым взглядом исподлобья. — Стою. — А-а-а, — тянет с явным раздражением во взгляде. От Степы за километр разит едким сарказмом, и Ник понимает, что парень не заходит на кухню только из-за него. Этот факт ложится еще одним пазлом в общую картину, и блондин уже даже не расстраивается из-за этого. Степа не хочет быть с ним в одной комнате. Чёрт, да Степа наверняка не хочет, чтобы Ник был в его квартире, только почему-то все никак не скажет ему, чтобы тот проваливал. Или просто не находится момент: они сейчас впервые находятся рядом с тех самых пор, что Лёша очнулся… И Воронецкий подозревает, что Калашникова надолго не хватит: он никогда не славился стальной выдержкой. Парень в любой момент может выставить его за дверь, и Ник дёргается в сторону коридора, планируя спрятаться в лешиной комнате, в надежде оттянуть этот момент как можно дальше. Калашников делает шаг назад, пропуская его, и только после того, как Ник почти прячется за дверью, заходит на кухню. Воронецкий замирает в коридоре на секунду и, словно под действием какого-то порыва, окликает парня. Он хочет сказать ему про аварию. Про двух водителей. Про две машины. Про то, что его все еще могут сбить в любой момент, но слова застревают в горле, тонут под грузом тупой детской гордости. Калашников даже не откликнулся. Ему насрать. Господи, Ник, что ты пытаешься этим добиться? Думаешь, он себя тебе в охранники запишет? Усмехается своим мыслям. Вот уж точно нет. Возвращается на кухню и выпаливает то, что крутилось у него в голове последние пару дней. Единственная соломинка, которая может помочь ему остаться рядом с этим упрямым куском идиота, в которого он втрескался, как еще больший идиот. — Слушай, — он заглядывает на кухню, прожигая Степу взглядом. Парень все еще делает вид, что не слышит его, не видит, и Ник залипает на его профиле. Бегает взглядом по насупленным бровям, по горбинке на носу, по сильной шее, рукам, пояснице, заднице… Гладит это тело взглядом, словно в последний раз. Прощается с этим телом, — перестань меня игнорить. Я в том смысле, что… Ничего я тебе не сделаю, да? Просто забудь о том, что было. Это же просто секс, м? Отвлеклись и забили. Я никому не скажу. Просто… Я не хочу ехать к родителям, понимаешь? Там сумасшедший дом, я там тоже свихнусь. Я побуду тут, пока денег не скоплю, ладно? Я заплачу за проживание, если надо. Мешать тебе не буду. Ты вообще и не заметишь, что я тут… Хорошо? И это… Ну… — голос предательски срывается, и слова путаются. Ник пытается собраться с мыслями, прожигает взглядом пол под своими ногами и не замечает, что Калашников сверлит его пристальным взглядом. — Забудь в общем о… ну ты понял. Я просто перенервничал. И мне нужно было отвлечься… Ник поднимает голову и вздрагивает от неожиданности, сталкиваясь со взглядом Калашникова. И тут же его мозги парализует, а рот начинает выдавать слова быстрее, чем Ник успевает подумать: — Ты не думай, что раз мы… того самого, то я теперь тебе прохода не дам. Ха. Я все понимаю, ты не бойся. И вообще, даже если мне парни нравятся, то это ж не значит ничего, да? То есть, все ж типа боятся, что раз гей, то на тебя слюни пускать будет. Типа мерзко. Ты так не думай, честно, я о тебе не думаю в этом смысле. Не в моем ты вкусе, да? Типа… Дрочить там на тебя или… Ох, черт. Эм? Короче, я у себя… Последние слова он говорит хриплым шёпотом, с силой заставляя себя заткнуться. Почти бегом доходит до лешиной комнаты и захлопывает за собой дверь. С трудом переводит дыхание, сползая по двери спиной, с ужасом слушая свое галдящее сердце. Он перенервничал. Один только прямой взгляд Калашникова, словно насквозь прожигающий, заставил всю кровь отлить от мозга и устремиться в член. Он хуже собаки Павлова. Ник с силой прикладывается затылком об дверь, прикрывая глаза. Пытается привести сердцебиение в норму. Опускает руку на свой пах и с силой сжимает член под слоем джинсы, чертыхаясь. Да уж. Не будешь на него дрочить, Воронецкий? Господи, да ты же руки в мозоли сотрешь…

***

Степа выходит из кухни, придерживая горячую чашку кофе в руках. Оборачивается на громкий стук в коридоре и замирает. Он определённо слышал, что Ник в соседней комнате опять долбится об дверь. И в целом, Степа ему с удовольствием бы даже помог в этом деле, но глупый страх, всё ещё отчётливо помнящий истерику Ника, заставляет его замереть и прислушаться к шуму за соседней дверью. — Чертов идиот… — он слышит приглушенный голос и усмехается. Он почти на все сто уверен, что эта фраза предназначалась самому Нику, потому что он действительно был идиотом. Болтающим хер пойми что, боящимся посмотреть в лицо, сбежавшим — опять — от Калашникова. Идиотом, каких ещё поискать. И парень уже делает шаг в сторону соседней комнаты, но замирает. Утыкается взглядом в свою кружку, на свои руки и на мятую домашнюю футболку. В голове эхом голос Ника о том, что он не в его вкусе, и губы опять разъезжаются от ухмылки, на этот раз совсем не веселой. Ну да. Не во вкусе прекрасного и великолепного Никиты Воронецкого. Зато как надо течь заткнуть, чтобы не потонуть к хренам собачьим, то тут хоть что сгодится… Степа в очередной раз мысленно покрывает себя матом, снова, как мантру, повторяя себе, что его, черт его дери, это не ебет. Ему неважно. И он вовсе не чувствует себя поюзанным и брошенным. Ему, блять, на это все глубоко насрать.

***

— Жень, ты не занят? Стрелков поднимает взгляд и с удивлением смотрит на Марго, замершую в проеме двери. Он сидел в этом кабинете последний месяц, спрятавшись ото всех, и только несколько людей из сотни персонала больницы знали, что Женя сидит здесь днями и ночами, уткнувшись в ксерокопии документов и пыльные картотечные папки. И Марго не была в их числе. Поэтому Жене приходится удивленно проморгаться, прежде чем прийти в себя и наконец-то как-то отреагировать. Парень поспешно кивает, закрывая папку, над которой сидел последний час, и наблюдает, как женщина проходит и грузно садится на стул напротив его стола. Женя чувствовал себя неуютно. Ему нравилась Марго. В основном потому, что она явно была самым добрым к нему человеком, с которыми он сталкивался. Потому что она всегда искренне интересовалась его самочувствием и делами с тех пор, как он появился в этой больнице. Вот только он для этого ничего не делал. Он не интересовался ничем в ответ, он старался уйти от её заботы как можно быстрее, потому что не знал, что ему нужно делать при этом. Они даже толком не общались, если не считать то, что он иногда говорил, что повезёт на рентген какую-нибудь пациентку вместо неё. И сейчас он не понимал, что могло заставить ее прийти сюда. Парень бросает взгляд на часы, с удивлением подмечая, что уже перевалило за десять вечера. — Ваша смена разве не закончилась? — он старается придать голосу дружелюбность. — Ох, да, ухожу на выходные… Ты знаешь, вечерние смены не по мне… — Женщина улыбается, явно начиная уплывать в обычные разглагольствования, но замечает, что Женя хмурится от её слов. — С возрастом у тебя все лицо будет в морщинах, если не прекратишь так делать, — улыбка. — Не то, чтобы меня это волновало, — он поддаётся этим правилам игры «светской беседы», хотя так и не понимает зачем. Он снова тратит время не на то, снова будет мучиться прежде чем собраться с мыслями и вернуться к делам. Но это Марго… Поэтому он просто решает перетерпеть этот визит. Он не хотел портить с ней отношения. «Медсестра похожа на мою маму» Да, Марго была похожа на тётю Надю — женщину, которая заменяла ему собственную мать долгие годы назад. В Марго тоже было что-то родительско-доброе. По крайней мере Женя именно так представлял себе что-то связанное с «родительским». Бессмысленная забота и вопросы в духе «Как ты обустроился». — А вот это ты зря. Ты слишком завидный жених, чтобы так легко разбрасываться подобными словами. Это сейчас ты можешь охмурить девчонок просто подмигнув, а вот потом попомнишь мои слова… — Вы думаете, я этим занимаюсь? Марго замолкает от тихого вопроса и окидывает парня критичным взглядом. Она помнила, когда он приехал. Начало декабря, а парень ходил в одном осеннем пальто — грех было такое не запомнить. И уже тогда Женя был всегда уставший. Переезд, часовые пояса, новая работа — она смахивала все на это. Но сейчас, спустя два месяца, было слишком очевидно, что лучше Жене не становится. — А ты сам-то домой собираешься? Или всю ночь тут проторчишь? — Что вы хотели, Маргарита? Женщина вздыхает и делает вид, что не поняла, что Женя уходит от ответа. Она-то уже и так догадалась, что никуда он не собирался. — Я по поводу парнишки из 278… — она не замечает, как Женя хмурится сильнее, — вы же с ним общаетесь… — Не особо, — перебивает. Он не был в этой палате уже трое суток. И планировал не появляться там и дальше, вот только визит Петра Львовича все испортил. Но даже тогда он старался не смотреть на Лешу лишний раз, не разговаривать. Заставил себя отвечать на все вопросы Ника, держась максимально холодно. Нет. Профессионально. Как с любыми другими пациентами. — Я просто переживаю, — словно и не слыша его протеста, — мальчонке совсем плохо… Женя с силой сжимает челюсти и заставляет себя не отводить взгляда. Он не хотел говорит о Лёше. Он начинал злиться всякий раз, когда мысли возвращали его к блондину в палате на этаж выше. Злиться на себя. И сейчас этот разговор был совсем не к месту. — Я уж подумала, что вы знакомы, раз он Екатерину Павловну аж тетей Катей называет, да и вы явно с ним знакомы. Я ж просто по-человечески переживаю, Жень… Он прикрывает глаза и сдаётся: — Почему? Его состояния нормализовалось, нет никаких причин… — Да косточки его срастутся, я же не об этом… — на лице женщины явно отразилось, что женино предположение она считает глупым. Нахмурилась и всплеснула руками, прерывая его на полуслове. — Ты не мог бы к нему зайти? — Зачем? — он совсем не хотел туда заходить. В ту палату. В которую его тянуло каждую ночь, вот только смысла в этих походах не было никакого. Там был Лёша, которого он не знал, не понимал и, иногда казалось, вовсе и не хотел знать и понимать. Там было все то, что он хотел напрочь вычеркнуть из своей жизни. Там все слишком отчетливо показывало, как сильно он был не прав все эти года, надеясь, что Лёша вырос хорошим человеком. Там все чаще и чаще он начинал сомневаться, что любит этого человека. Быть как можно дальше от этой палаты было намного лучше. — Ты знаешь, у него сегодня сигналило, — Марго кивает на часы, точно такие же как и у него, на своём запястье. Он знал, что у него «сигналило». Он все ещё ругал себя последними словами, что все-таки рванул на этот вызов. Лучше было дослушать нравоучения матери, чем выслушивать очередной поток ругательств от Лёши. — И вечером потом снова прилетел сигнал. Ну так я и побежала. Оказалось, он вырвал иглу из вены, — Женя не сдержал горькой усмешки. На повторный вызов вечером он не побежал. Он знал, что Лёша просто в очередной раз хотел либо наорать на него, либо… Да ну, выбор был небольшим. И то, что тот вызов был из-за того, что Лёша снова стал буянить, но на этот раз все-таки вырвав иглу из вены, он не удивился. Просто усмехнулся. — Я там все поправила, — словно пытаясь его успокоить, продолжила Марго. — Вот только парнишка… Ну, — она запнулась, подбирая слова, а Женя про себя чертыхнулся. Господи, этот паршивец все-таки сорвался на Марго. Напоминает маму? Ну конечно. — Он так плакал… — Женя неосознанно замирает. — Ты же знаешь, у меня внучку младшему восемь, так и он так сильно не плачет уже. А этот прям надрывался в истерике. Все просил прощения, а я понять не могла, за что он извиняется. Я его минут пятнадцать успокаивала, он же мне всю форму промочил. А потом оказалось, что он за пятнышко крови извинялся. Ну какой же двадцатилетний парень из-за этого так надрываться будет? Ясно же, что не из-за этого он так… Я только потом узнала, что там с отцом что-то приключилось. Да и не сказал никто толком ничего — не знают. Так он у меня телефон попросил, говорит, позвонить очень уж нужно. Да я и дала ему телефон. Он звонит, а потом снова в истерику. Уж не пойму, что такое у него, но ты сходи к нему, Жень, проведай… Женя промаргивается и не сразу понимает, что от него ждут ответа. Молча кивает и почти на автомате прощается с женщиной. Что-то ей обещает. Да, да, он проверит. Да, да, не беспокойтесь, отдыхайте. Да, да… И только когда он закрывает за женщиной дверь кабинета может наконец-то переварить то, что услышал. Сложить два и два. Выругивается и выходит из кабинета. Три пролета по лестнице загоняют мысли практически в панику. Надо было ехать на лифте и не давать себе столько времени на то, чтобы переварить услышанное. «Алкоголь, сигареты да и не только сигареты» Он должен был понять все намного раньше. Эти перепады настроения не могли быть просто перепадами настроения. Слишком резкие, нелогичные. Ставящие в тупик. Неудивительно. Женя в очередной раз усмехается, проглатывая едкий ком в горле. Он слишком отвлекся на то, чтобы увидеть в этом человеке своего Лёшу. Того, что он знал. И совсем забыл, что за эти пять лет он стал совсем чужим. Он должен был это чётко понять ещё тогда, когда уходил из прокуренной квартиры от вусмерть пьяного Лёши. Тогда, когда он впервые сказал, что им не стоит больше видеться. Он должен был понять, что это совершенно незнакомый ему человек уже тогда и возможно он смог бы заметить это раньше. Парень без стука распахивает дверь и встречается со взглядом матери. Не даёт ей сказать ни слова, сразу же переходя к делу: — Мне нужно одобрение на химико-токсикологический анализ. Екатерина Павловна словно и не удивляется его визиту. Возвращает взгляд в экран компьютера и незаинтересованно интересуется: — Это кому? — 278. Женщина отрывает взгляд и приковывает его к парню. Пристально смотрит на него, словно изучающе. — Зачем? — Он нужен. — Зачем? — ей явно не хватает аргументации. Зато хватает заинтересованности, чтобы оторваться от работы, развернуться к сыну и направить на него все свое внимание. — Ты же понимаешь, — так и не дождавшись ответа, продолжает она, — что если ты найдёшь в его организме наркотики, нам придётся подключить органы. Это не в нашей юрисдик… — Я знаю, — перебивает. — И зачем тебе это? — она ждёт ответа минуту, глубоко вздыхает и отворачивается обратно к монитору. — Добро я тебе не даю. — Но… — Нет никаких оснований проверять его на наркотики. Можешь идти. Женя стоит и сверлит женщину взглядом, явно подбирая слова, но инстинкты работают намного лучше. Он просто кивает и соглашается с ней. Да, одобрения не будет. Но это не значит, что он этого не сделает. И он, не думая, сразу же идет на второй этаж. Едет на лифте, чтобы не дать себе возможности подумать. Не представлять, как он войдёт в эту палату и выскажет Воронецкому все, что он о нем думает. О том, что он наглый, дикий и неимоверно глупый, заставляющий всех вокруг себя волноваться и не способный даже сказать за это людям спасибо. Ругающийся на брата из-за ничего, рычащий на медсестер из-за ничего, не слышащий его, Женю, думающий только о себе. Сжимает челюсти с силой, чтобы ничего не сказать, когда оказывается в палате Лёши. Проходит в глубь, по привычке скользя по экранам с цифрами. Подходит к изголовью кровати и быстрым движением достает из кармана медицинскую перчатку. — Вау, все-таки соизволил появиться… — хриплый голос. Женя опускает взгляд и смотрит, как парень, приоткрыв один глаз, давит косую ухмылку. Не свою. Перенятую у придурка Калашникова. Делающую его самого точно таким же, как и Калашников. Женя делает вид, что не слышит лешиных слов. Протягивает руку, запуская ее в светлые пряди, короткие после того, как его обрили перед операцией. Видит, словно в замедленной съёмке, как Лёша прикрывает глаза и кажется словно тянется макушкой к его ладони. Но тут же одергивает свои мысли. Вовсе нет. Выцепляет прядь волос и, не долго думая, срезает у самой кожи. Видит как Лёша дёргается от глухого звука лезвий над ухом. — Что ты делаешь? Он не слушает и не собирается ему отвечать. Быстро кладёт волосы в бумагу, проклеивая углы. Сразу же в целлофан. Не обращает внимание на копошения в кровати, старается не видеть, как Лёша касается пальцами участка над ухом. — Ха, — резкая ухмылка. — Ты что, думаешь, я ширяюсь? Женя его не слышит. Не слушает. И вовсе не злится от хриплого смеха, который сотрясает блондина. — Если я что-то найду… — он старается говорить холодным голосом. Ему просто нужно дать ему это понять, он вовсе не угрожает ему или что-то такое. Он выше этого, — то это будет занесено в твою медицинскую карту. Мы подключим следственный отдел и… — Кажется мне уже хватит ментов в палате, ты так не думаешь? — он все ещё улыбается, но Женя видит, что ему вовсе не весело. — Это не моя проблема. — Ах, да. Я и забыл, — голос тихий, переходящий в хриплый шепот, но из-за этого не становящийся меня злым. — Стоит запомнить, — он бросает это и выходит из палаты, не оборачивается, не слушает хриплый смешок, тихий шепот едва различимого «пиздец».