Все началось с леденцов

Чанёль просыпается в чужой постели. Он плохо помнит, что происходило после того, как они с Кёнсу целовались над трупом парня, у которого было красивое лицо и которого он теперь почему-то не может ненавидеть. Чанёль был причиной той пули в его голове, которая потом влипла в стену. Но он даже не представляет, чему еще был причиной, но даже если бы и знал — изменить все равно ничего уже не может. Пешка рушит хорошо выстроенный план короля. Пешка ходит по всем клеткам, игнорируя правила, сбивая на пути другие фигуры, которые в отличие от нее знают свое место. Белоснежные простыни скрипят под кожей. Кровать огромная и в то же время не слишком мягкая — спина благодарно плывет в наслаждении. Спальня ничем не раздражает, нет дурацкого красного абажура, и окна расшторены — огромные, от пола до потолка. На улице поздний вечер, разноцветные переливы высоких зданий завораживают, приковывают взгляд, затягивая в яркий новый мир. — Проснулся? — Кёнсу уже несколько минут стоит в дверях, без тени смущения рассматривая Чанёля, скользя по телу жадным взглядом, открыто наслаждаясь им, пока тот поглощен ночным Сеулом. — Где я? — Без одежды, взъерошенный, с темными кругами, прочно залегшими под глазами, Чанёль не оборачивается, только поднимается на ноги, подходит к окну. Далеко внизу едут машины, течет жизнь, происходят разные события с людьми, которых они никогда не узнают, даже ни разу не пересекутся судьбами. А здесь, позади него — другая жизнь, та, что сковывает цепями, разрывая прошлое и настоящее. Он все еще где-то между, только теперь, в этом мире он видит все: и собственное унижение, и боль, и чужую смерть. Он видит Су, которого никогда не знал по-настоящему, видит, кем он стал. Чанёль не может собрать воедино этот гребаный мир, это чистилище, чтобы до конца осознать: все реально, все это происходит с ним. Мелькает малодушная мысль: это странный сон. Сейчас Чанёль проснется, еще немного — и проснется в своей старой квартире, найдет в холодильнике дешевую лапшу или кусок слипшегося риса, быстро поест и все станет, как прежде. Его начинает знобить. Реальность пугающе близко — в ладонях, которые держат за плечи, сжимают, удерживая рядом. Чанёль чувствует, как Кёнсу дышит в спину, как тепло ползет под кожей к позвонкам. Это было бы странным, если бы не случилось после всего, что уже не вытравить из памяти. Яд по венам ползет к сердцу, заставляя снова чувствовать, до мельчайших оттенков, до отпечатков, которые он успел оставить, запятнав чужой кровью щеку, губы, шею — разводы до сих пор на лице, словно чужая жизнь теперь навсегда останется с ним. — Прости. — Кёнсу говорит в затылок, целует от шеи к плечу, обхватывая руками со спины, дышит на кожу, заставляя упереться рукой в стекло, чтобы удержаться на ногах. Слышать его прежнего — словно пересматривать пожелтевшие, помятые фотографии, словно вдруг обнаружить себя несколькими годами раньше, с мальчишкой, которому однажды спас жизнь и который навсегда изменил твою. — За то, что бросил меня, или за то, что убил из-за меня человека? — Ладонь на стекле собирается в кулак, злость внезапно захлестывает Чанёля, и он едва сдерживается, чтобы не ударить изо всей силы, проверяя на прочность себя и тонкую прозрачную преграду. Кёнсу ведет ладонями по животу Чанёля, оглаживает бедра, чувствуя, как тот напрягается, с шумом дышит, злится — но гулко бьющееся сердце говорит об обратном. Они оба изменились за эти годы, и никто — в лучшую сторону. Но что-то, связывавшее их в прошлом, осталось и снова прочно затягивает тугую петлю вокруг шеи. — Ты действительно сейчас хочешь знать ответ? — Пальцы Кёнсу обхватывают член Чанёля, плавно скользят. Чанёля перетряхивает, словно замыкает на мгновение — огни города тухнут, он погружается под воду, под толщу, способную затопить все, застелить прибоем окружающие звуки. В ушах только шорох песка о холодные, неприступные камни. Огромные волны накатывают, собирают с берега мусор — шелестящие обертки леденцов, чьи-то смешные синие шлепанцы. Все это проносится перед глазами в считанные секунды, напоминая о том, кто дарит ему это тепло, пусть и по локоть в крови. — Ты все равно соврешь, — хрипло, почти шепотом отвечает Чанёль скорее себе, чем Кёнсу, заводит ладонь назад, хватается за волосы, с силой сжимает. — Сейчас я хочу тебя. Даже если это последнее, что ты хотел бы слышать. — Ему удается перехватить взгляд: сначала в отражении, а потом — впрямую, когда они уже стоят друг против друга. Кёнсу отступает на шаг, и внутри Чанёля что-то с треском ломается, как тогда, через неделю после отлета Кёнсу, когда старое здание рухнуло. Не выдержала конструкция или просто господь сжалился над ним, погребая то, что ранило его изо дня в день, напоминая о самой большой в жизни ошибки. И в это мгновение что-то раскрошилось в груди, мешая дышать, лезвием ткнулось под ребра, вскрывая старые раны. Но Кёнсу только тянет ухмылку и медленно начинает расстегивать пуговицы. Словно там, под костюмом прячется парень, который так любил жадно смотреть на друга, забывая моргать. Говорят, невозможно повторить свой первый раз. Будто он отпечатывается на тебе, остается в душе, на теле — касаниями, губами, стонами, которые никогда уже не спутать с другими. Но если человек, которого ты знал всю жизнь, меняется? Узнавать заново приятно. Чанёль думал, что теперь его будет преследовать Кай с широко распахнутыми стеклянными глазами, что каждый раз, когда он смотрит на Кёнсу, память будет подсовывать опасного незнакомца, спустившего курок, — но перед ним его Су: выгибается, сжимает коленями бока, заставляет забываться, убирать воспоминания так далеко, как когда-то Чанёль прятал от себя его самого. *** Пака подхватывают двое. Из теплой постели, где от Кёнсу не осталось и следа, кроме примятой подушки. Холод с иглой вдоль спины. Его почти ломают о чужое колено. Его снова предали. Но впервые Чанёлю плевать на себя. На то, что его стянули за ноги, откатили к окну, где снова ночной Сеул — яркий, как удары в лицо, такой же новый, отличающийся от вчерашнего, как чужие руки, в кровь разбивающие губы, впечатывающие затылок в пол. Он не успевает прикрыть лицо — но да, ему плевать. Здесь и должно все кончиться, хотя бы для него. Чанёль смеется, когда его бьют по ребрам, когда надевают на голову мешок. Кровавая юшка стекает на темную ткань, пачкает, заставляет липнуть к губам. «Будь ты проклят. Почему я все еще верю в тебя, Су?» — Обращение к своему богу, который снова от него отвернулся, Чанёль проговаривает, сжимая зубами мешок. Он кашляет кровью, когда его бросают в фургон, снова бьют ногами по голове, ожидая, когда он безвольно замрет. Кто-то тянется проверить пульс, прокалывает вену, впрыскивает опиум — и тогда они уезжают.