Все началось с леденцов

Чанёль не спит, еда не лезет в глотку третьи сутки. Когда он отшатывается от Бекхёна, тот только протягивает сигарету, помогает затянуться, ничего не спросив – и так все ясно. Чанёлю опять дают передышку - или клиент остался недоволен, ему не сообщили. Под утро четвертых суток он чувствует чье-то осторожное прикосновение. Но даже будь это снова чьи-то безжалостные руки, он не смог бы отмахнуться или сказать «нет», на которое и права-то не имеет. Здесь ни у кого нет прав. Его касаются – плеча, незаживающего локтя, пальцев со сбитыми костяшками. Где-то в душе тоже остались следы, и плевать, смоются ли они или кровь росчерком запечется в швах. Чанёль и сам будто между мирами и уже не уверен, что тот, кто сейчас с ним рядом, реален. Но отказать себе в таких приятных галлюцинациях – последнее, чего он хочет. Чужие губы оказываются приятными – теплыми и живыми, и Чанёль сам кажется себе живым, потому что ему не тошно от того, что кто-то вот так к нему прикасается, гладит по волосам, сидя на краю кровати. Красный абажур заливает комнату светом, будто он здесь – и солнце, и луна, и любое время года, и ему нет дела до того, что происходит за стенами этого мира, в котором Чанёль залип, попался, как последний дурак. Тени ползут по стенам, превращаясь то в скалящихся тварей, то в парящих над головой птиц. - Бекки? – хрипит Чанёль, пытаясь привстать, упирается рукой в кровать, силится сфокусировать взгляд. - Тебя били? – холодный, вразрез с теплом ладоней, голос галлюцинации наконец обретает видимую плоть, а вместе с этим приходит ожидание опасности, настороженность, готовность ко всему. Чанёль напрягается, отшатывается назад, влипает оттопыренными лопатками в спинку кровати, ударяется, не рассчитав рывка. Но человек не уходит, даже не двигается, продолжая ждать ответа. - Что вам нужно? – Глупо, крайне глупо задавать такой вопрос там, куда приходят не разговоров ради. Парень вздыхает. Он в пальто, перчатки аккуратно сложены на коленях. Наконец он поднимает идеально постриженную голову, тянет ухмылку. Его взгляд заставляет Чанёля вжаться плечами в стену, проехаться по ней каждым позвонком, словно карабкаясь вверх, взбивая ногами постель, путаясь в простынях. Со стороны может показаться, что он окончательно спятил или увидел призрака. Отчасти так и есть. - Сядь. - Парень сбрасывает пальто, расстегивает манжеты, закатывает рукава один за другим. - Что?.. – У Чанёля сдают нервы, и он падает на кровать, смеясь до боли в животе, до слез, сквозь которые он все еще видит знакомое лицо. Парень расстегивает пару пуговиц на рубашке, терпеливо ждет, сложив руки на груди. - Прекрати истерику, - говорит наконец эта уже точно не галлюцинация и точно не незнакомец. - Убирайся. - Растирая слезы по щекам, Чанёль продолжает содрогаться от смеха. Он воет, хрипит, ему не было так смешно очень давно, но со стороны это, наверное, совсем не похоже на смех. В глазах темнеет, когда Чанёль закашливается. Щеку вдруг обжигает - одна пощечина, вторая, пока он не цепенеет. - Отлично. Это все еще действует на тебя. - Парень без промедления берет его под руки, стаскивает на пол. - А теперь встал и пошел в душ. Чанёль выходит из ступора минуты через полторы и запрокидывает голову, во второй раз встречаясь лицом к лицу с прошлым. - Какого хуя, Кёнсу? – Он медленно поднимается, сцепив зубы. Он всегда знал, что этот день наступит, но не здесь, не сейчас, а лучше бы - и не в этой жизни. Все, что он хранил в памяти, все, кого он там похоронил, сейчас в одном зверином оскале впились ему в глотку, сжимая легкие, комкая слова. - Помойся, на тебя жалко смотреть. - Кёнсу садится на кровать, вытягивается прямо в обуви там, где в сбитых простынях еще осталось тепло Чанёля. - Зачем ты пришел сюда? – Чанёлю не хочется слышать ответ, не хочется слышать голос Кёнсу, видеть его здесь – нового, чужого, с заострившимися скулами, полностью владеющего положением. Владеющего всем, чем пожелает. - Душ, еда, осмотр врача и потом мы поговорим. - Кёнсу откидывается на спинку, подсовывает под поясницу подушку, прикрывает глаза, давая понять, что на этом этапе разговоры закончены. Чанёль таращится на него со смешанными чувствами. Проскальзывает мысль врезать мистеру «идеальное лицо» и просто выйти за дверь. Пусть его потом снова найдут, накажут, быть может, убьют, но предел есть у каждого. Чанёль далеко шагнул за черту, так далеко, что впереди ни одного ориентира, цели или хотя бы стены, вдоль которой можно идти, как сейчас, – прижимаясь бедром к холодному кафелю. Он подставляет лицо воде, натирается до красноты, растирает кожу до синяков, снова забывая открутить нужный кран. *** Его тянут вверх, заставляя дышать, бьют по щекам, заставляя смотреть, растирают махровым полотенцем плечи, ступни. Вода заливает чужую дорогую рубашку. - Я просил помыться, а не сдирать с себя кожу живьем. - Голос уже другой, не такой холодный или чужой. Но лучше бы он был чужим, лучше бы Чанёль не просыпался сегодня, а лучше еще - вчера. - Зачем ты пришел? – У Чанёля нет сил ни злиться, ни думать. Ему не больно – вся боль ушла в руки, которые держат его так, словно не прошло семи лет, не было жизни, разделенной на «до» и «после», а только на «сейчас» и «в прошлом». - А если я пришел забрать тебя? – Кёнсу ерошит рыжие волосы Чанёля, задерживая пальцы, застывая на мгновение, пристально всматривается. - И чтобы мой долг перешел к тебе? – Ёль ухмыляется, сбрасывая ладонь. - А ты предпочитаешь выплачивать его, продавая себя? – Они выходят из ванной в тот момент, когда в комнату вносят еду, а под дверью топчется врач – не местный, его выдает слишком опрятный вид, почти такой же, как у Кёнсу. - А ты разве не за этим пришел? – Чанёль отшатывается от старого друга, хватается за пояс, дергает вниз, распахивает халат, сбрасывает его на пол и, наконец, разворачивается, нелепо разведя руки. И зло улыбается, вздергивая подбородок. - Пошли вон. - Голос Кёнсу снова чужой, когда он отдает приказ прислуге и доктору, заставляя тех испуганно попятиться к двери. - Если бы я хотел тебя трахнуть, Ёль, я бы сделал это, ты знаешь. - Кёнсу расправляет мокрые рукава, медленно, шаг за шагом, подступая к Чанёлю. - Тебя опередили. - Чанёлю плевать, что дальше. Куда уже хуже. Но все познается в сравнении. «Ни одно слово, сказанное здесь, не прощается». Бекки был прав, но лишь позже Чанёль осознает, насколько. Кёнсу поднимает взгляд на старого друга, подхватывает пальто и, не прощаясь, выходит.