В Новом Орлеане все спокойно

О том, что боли не бывает много, Кай знает лучше других. Лоренцо же умудряется показать ему, что боли бывает недостаточно, и это злит. Он пытается бить больнее. Он пытается жалить острее. Но Энзо, усмехающийся, прячущий в темных глазах тлеющие угольки, кладет хуй на его попытки. «Что ты можешь сделать еще, чего не сделали со мной они?» — бегущей строкой читается в его глазах, и, пойманный на собственной слабости, Кай свирепеет еще сильнее, хотя кажется, что больше попросту невозможно. Он думает, что Энзо можно загнать кол в сердце, можно оторвать ему голову. Отомстить как угодно за собственный же провал. Но не убивать оказывается еще более потрясающей идеей. Его сил оказывается достаточно, чтобы заточить их в новый тюремный мир. Здесь нет Дэймона, которого можно было бы в чем-то обвинить, и Лоренцо сгорает раз за разом под взглядом потемневших от восторга глаз почти добровольно. Здесь нет клеток, но в отсутствии человеческой крови даже воздух держит крепче стальных решеток. «Сухожилия можно использовать как шнурки на кроссовках». Тетрадь, в которую Паркер записывает свои открытия, он помещает в веселый желтый пакет из супермаркета, чтобы случайно не заляпать чужой кровью. Страницу, на которой он задается вопросом, почему Лоренцо предпочитает сокращение от своего полного имени — как и он сам — Малакай благополучно сжигает. Фантазия буйствует только первые месяцы и однажды сдается. Подыхающий к ночи вампир с утра как ни в чем не бывало сверлит его насквозь глазами, и послать нахуй оказывается приятней и легче, чем подниматься в лабораторию за инструментами для очередной пытки. Он говорит себе, что это все от скуки, когда заваривает кофе и разливает его в две чашки. Клянется себе, что это временно, и для убеждения себя же сыплет в напиток мышьяк. Энзо выпивает поданное пойло, не подавившись, но даже его посиневшее от удушья лицо не извиняет Кая перед самим собой. Бить чертова ублюдка до одури скучно. Целовать же оказывается в разы приятнее. Нет, конечно, Кай не дурак, чтобы делать это, когда Энзо в сознании. Для Энзо в сознании у него есть оскорбления, ненависть и кишки, намотанные на люстру. Для Энзо со свернутой шеей — дебильное подростковое пыхтение, рука в штанах и иррациональная тайная надежда, что бессмертный мудак оклемается быстрее обычного и застукает его с поличным. Разумеется, этого не происходит. Ведь Малакай не идиот, чтобы допустить такой прокол, особенно после того, как однажды Энзо вслух замечает, что неделя на исходе, а все его части тела все еще на месте. Кай не тратится на слова, молча поджаривает придурка, недовольного благословенным затишьем, и выставляет прочь из тюремного мира. Проходят недели, прежде чем его скука становится нестерпимой. Улицы, наполненые людьми, бесят до невозможного, но убивать их нельзя, как бы ни хотелось. Кай заказывает кофе в какой-то паршивой забегаловке на задворках Мистик Фолс и отлучается ровно на пару минут, чтобы помыть руки, что, впрочем, все равно никогда никого из питающихся в подобных местах не спасало. Когда он возвращается, на столике обнаруживаются две чашки и завернутый в желтый пакет из супермаркета асцендент. Мир Энзо мало похож на ад, скорее наоборот, на мир с открыток и проспектов начала двадцатого века, а свернуть шею несвязанному вампиру оказывается труднее, чем он думал, но целовать хочется до невозможного, и Паркер раз за разом испытывает удачу. Правда Энзо, усмехающийся, прячущий в темных глазах тлеющие угольки, кладет хуй на его попытки. И остается в сознании в тот момент, когда поцеловать все-таки удается.