В Новом Орлеане все спокойно

Ребекка понимает, что любить Клауса — это просто привычка, выработавшаяся у нее за тысячу лет. Как чистить зубы по утрам, как пить кофе на завтрак, как пропускать по стаканчику виски с незнакомцем в одном из тысяч баров Северной Америки. Она морщится: или не привычка. Приговор. Приговор длиною в тысячу лет — и еще на тысячу, две, сколько им там отмерено сверху. И неважно, как часто она сбегает, как редко вспоминает, как много пьет, что бы не помнить, приговор есть приговор, и исполнение его лежит на ее плечах, а значит, возвращение домой неизбежно. Сначала она не берет трубку и не отвечает на звонки, после меняет десятки домов, квартир и городов, но в конечном счете Ник все равно находит возможность с ней связаться. Короткие записки, возникающие из ниоткуда на зеркале в ванной, на кухонном столе, длинные письма его резким, неровным почерком на старинных фамильных пергаментах, появляющиеся со снопом искр прямиком из воздуха, смешные карикатуры на стикерах, которые с какого-то момента Бекс даже перестает выбрасывать — удобно иметь сестру-ведьму, которая тебе благоволит и тоже ратует за бравое дело воссоединения семьи. У нее нет ни возможности, ни желания отвечать, поэтому все что ей остается — читать, внимать и пытаться понять то, что Клаус прячет, оставляя на самом видном месте: в строчках своих писем, в карандашных линиях своих рисунков. Но, чем четче становится картина, вырисовывающаяся в ее голове, тем меньше ей хочется возвращаться. Потому что такой Ник, непривычный, искренний, даже нежный, пугает Ребекку в разы сильнее, чем его беспринципная, деспотичная версия. Собирая себя же по его строчкам, разглядывая себя словно со стороны, Бекки видит то, что раньше не замечала: собственные дерьмовые поступки, спрятанные за широкую спину брата и его протекцию, собственные кинжалы, засаженые Нику в спину, никогда не проходящую ненависть, сквозящую в ее поступках, как бы мила она с ним ни была. Сначала Ребекка сердится, отрицая собственный образ, а затем начинает вспоминать, и это больнее всего. Брат, которого она так искала в Никлаусе, всегда был рядом, но, озлобленная на весь мир за невозможность прожить одну короткую, но полноценную человеческую жизнь, она срывалась на нем сильнее, чем на ком-либо еще. Обвиняла, ненавидела, проклинала, не замечая, как он был ей опорой и поддержкой вопреки всему. И всегда оставалась рядом, списывая все на страх и где-то глубоко внутри понимая, что дело совсем не в страхе. Лицо, знакомое до крохотных морщин, словно озаряется светом, когда она перешагивает порог их дома. Возвращение никогда не давалось ей так тяжко, как в этот раз: ей приходится на собственных плечах пронести груз прошлого весь путь обратно. Пронести и сложить к ногам Ника, как голову поверженного врага. Вот только брату не нужна эта жертва. Все то время, пока Бекс искала в озверевшем от тоски гибриде казавшегося давно потерянным брата, тот так же смиренно ждал, но не извинений, ни раскаяния — возвращения собственной сестры. И хотя вряд ли посторонний понял бы, что что-то изменилось в их отношениях, ведь Ник по-прежнему обидчив, саркастичен и до невозможности вспыльчив, а Бекс своенравна и упряма, только находиться рядом с братом ей теперь тепло, возвращаться сюда — хочется, говорить — необходимо. А дом наконец стал домом. Некто успевает сбежать из его кабинета прежде, чем Ник влетает в помещение. Он оглядывается, пытаясь понять, кто здесь был и что ему было нужно. На столе Никлауса десятки стикеров со смешными рисунками и карикатурами, которые он присылал сестре в годы ее отсутствия, и на каждом неловкими, но упрямыми линиями пририсован большой нескладный человечек, держащий девочку с двумя косичками за руку.